Стас
18.06.2004, 14:24
http://kultura-portal.ru/tree/cultpaper/article.jsp?number=523&pub_id=559836&rubric_id=219 &crubric_id=1002693
МАКСИМ ШОСТАКОВИЧ:
"1905 год" - это предупреждение"
САХАРОВСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ
Елена ЧЕРНОВА
Нижний Новгород
М.Шостакович
Люди, посещающие концерты Фестиваля искусств имени А.Д.Сахарова, знают: взаимосвязи и переклички предстают здесь во много раз более выпуклыми и объемными. Многие произведения именно в контексте фестиваля, названного именем выдающегося гуманиста ХХ века, звучат по-новому. Сахаровский как лакмусовая бумажка для старых, написанных давно вещей и взлетная площадка для сочинений современных композиторов. Недаром именно на фестивале в Нижнем впервые в России прозвучал ставший теперь знаменитым "Стикс" Гии Канчели - уникальное полифоническое произведение, примиряющее и связывающее времена на разломе Миллениума.
Одиннадцатую симфонию Дмитрия Шостаковича "1905 год" соль-минор не отнесешь к разряду часто исполняемых произведений. Сложная партитура, штампы в восприятии революционных событий (знак поменялся на противоположный - приверженность к штампам осталась!), какая-то наша общая неготовность - все это делает это мощнейшее произведение нелегким для слушателя, да и для оркестрантов тоже. Тем не менее именно эту вещь взяли в афишу фестиваля сын прославленного композитора, дирижер Максим Шостакович и организаторы нижегородского фестиваля.
Это был риск. Но это была и одна из главных и волнующих интриг на нынешнем фестивале. Напряженное ожидание: как все это прозвучит сегодня? как воспримется? что прочитает в этой музыке сегодняшний слушатель?
Художественный руководитель фестиваля, директор Нижегородской филармонии Ольга Томина задавала себе эти вопросы вплоть до самых последних минут. "Когда мы учились, Шостакович, конечно, был для всех нас недосягаемым кумиром, - говорит она. - Его партитуры мы знали наизусть. Но в отношении Одиннадцатой в 60-е годы мы чувствовали так: все это от нас далеко, история, мы-то живем в другом времени, и этот ужас - кровь, расстрелы - никогда не вернется. Сегодня эти настроения кажутся слишком лучезарными... И есть предчувствие новых катастроф... Но как прозвучит эта музыка?" Об этом же вместе с нижегородцами накануне концерта размышлял Максим ШОСТАКОВИЧ:
- Дмитрий Шостакович - мастер великих обобщений. Эта музыка - грандиозная фреска: и расстрел, и плач - все явлено здесь средствами музыки. Особенно потрясает меня часть, которая называется "Вечная память". Кажется, что все это - голоса из-под земли. Или с неба уже, да... В 2006 году мы будем отмечать столетие Дмитрия Дмитриевича, и сегодняшнее исполнение этой сложной и по партитуре, и по смыслам симфонии мне представляется своего рода прологом для нового прочтения этой музыки.
- Чего вы ожидаете от исполнения Одиннадцатой? Ведь градус общественного восприятия сегодня иной?
- Меньше всего я хочу, чтобы "1905 год" был воспринят как подзуживание к новой революции! Эта музыка как раз запечатлела ужас, хаос любой революции. Когда одна группа диктует свои правила остальным, неминуемо столкновение и - ожесточение, и хаос. Мне тут сказали: в Одиннадцатой нет хаоса. Как же нет? Вся симфония как крик, трагическое предупреждение. И конечно, это о противостоянии войне, которая была, есть и, к сожалению, будет... если бы можно было сказать, что симфонии Шостаковича, в которых все это спрессовано, прекратили эти катаклизмы!.. Увы.
- Вам ведь довелось работать над партитурой симфонии вместе с Дмитрием Дмитриевичем? Что он говорил? Объяснял ли как-то суть этой музыки?
- Отец музыку свою никогда не объяснял. Наверное, это правильно. Если он верил исполнителю, доверял его чутью - все получалось. Если же чего-то не хватало, но он чувствовал - объяснять бесполезно, он просто говорил: да, нормально, хорошо. И все. Между нами понимание было. Но не словесное какое-то... Меня самого воспитывала атмосфера в доме. Жизнь рядом с ним. Он меня водил, конечно, и на симфонические концерты, а потом, дома, я слышал обрывки его разговоров с мамой, обсуждений. Формирование моего художественного мира шло исподволь, но при его участии, конечно. Да, мы работали вместе. Но его замечания были скупы: здесь погромче, здесь - тише... Я считаю: то великое счастье, что он доверял мне. А язык.... Вы знаете, я через музыкальную фразу слышу, чувствую, как он говорит, с какой интонацией. Где досадует, где улыбается. Оказывается, это все живо. И для меня он никуда в общем-то не ушел - он живой...
- Что вы можете сказать о Нижегородском филармоническом оркестре?
- Оркестр у вас блестящий. На уровне самых лучших зарубежных оркестров. Все схватывает.
- А есть ли еще какие-то произведения в семейном архиве, не известные широкой аудитории?
- Нет, практически все известно и опубликовано. Правда, сейчас готовится любопытный проект, который, пожалуй, может показать публике малоизвестного Шостаковича. Я имею в виду обработки фронтовых записей отца - там есть фрагменты для аккордеона, гитары... Думаю, будет интересно.
А хотите, смешную историю расскажу? С вашим городом связана. Когда отец приехал в Горький на II Фестиваль "Современная музыка" - это 1964-й, наверное, год был, да? - ему кто-то сказал, что здесь, в ресторане гостиницы "Москва" (которой сейчас, как мне сказали, нет уже), подают замечательной вкусности осетрину по-монастырски. И только здесь, только в Горьком! Ну вот, они пошли в этот ресторан, и отец заказывает эту самую осетрину, а официант строго так: "Никакой осетрины по-монастырски у нас нет. Есть..." - назвал рыбу как-то по-другому. "А осетрины по-монастырски у нас нет. Да. Вот так. И запомните. Какие еще монастыри?!" В общем, серьезно человек прорабатывал - целую лекцию прочитал. А потом - полотенце через руку - и: "Кухня! Два раза "монастырочка" пойдет!"
- Максим Дмитриевич, а вам не хотелось создать собственный оркестр?
- Я предпочитаю оставаться свободным дирижером. Так я могу включать произведения отца в репертуар разных оркестров, с которыми выступаю. И видеть больше разных оркестров!
- Вы хотели бы, чтобы ваши дети занимались музыкой всерьез?
- А они занимаются. И Максимка, и Маша. Я тут звонил домой - они как раз должны были выступать в Большом зале Петербургской филармонии. Жена говорит: "А Максимка подвернул ногу". Я спрашиваю: "До концерта или после?" До, говорит. Ну тогда, прошу ее, скажи ему, что он герой. Он вообще с дедушкой сверяется! Особенно когда поменьше был, все время: "А вот дедушка бы так не сделал" - сам себе.
А вы знаете, что когда отец был в таком возрасте, как Максимка, лет девяти тоже, они с каким-то его приятелем поклялись - никогда-никогда не жаловаться. Что бы ни случилось. Его последние произведения вовсе не зовут в светлые дали, они трагичны. Он очень страдал от развернувшейся травли, но никогда не показывал этого внешне. Он всю жизнь исполнял ту, детскую, клятву.
* * *
Исполнение трагичнейшей, пронизанной ветрами и напряженными предчувствиями Одиннадцатой симфонии "1905 год" на VIII Сахаровском фестивале искусств в Нижнем стало настоящим триумфом. Образ катастрофического коллапса - рушащийся мир, расшатанность всех скреп и всех основ, всемирная вьюга - что можно построить в таком мире? Д.Шостакович задает нам этот вопрос из глубины времени. Есть ли у наших современников на него ответ?
Из филармонического зала расходились притихшие и ошеломленные.
МАКСИМ ШОСТАКОВИЧ:
"1905 год" - это предупреждение"
САХАРОВСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ
Елена ЧЕРНОВА
Нижний Новгород
М.Шостакович
Люди, посещающие концерты Фестиваля искусств имени А.Д.Сахарова, знают: взаимосвязи и переклички предстают здесь во много раз более выпуклыми и объемными. Многие произведения именно в контексте фестиваля, названного именем выдающегося гуманиста ХХ века, звучат по-новому. Сахаровский как лакмусовая бумажка для старых, написанных давно вещей и взлетная площадка для сочинений современных композиторов. Недаром именно на фестивале в Нижнем впервые в России прозвучал ставший теперь знаменитым "Стикс" Гии Канчели - уникальное полифоническое произведение, примиряющее и связывающее времена на разломе Миллениума.
Одиннадцатую симфонию Дмитрия Шостаковича "1905 год" соль-минор не отнесешь к разряду часто исполняемых произведений. Сложная партитура, штампы в восприятии революционных событий (знак поменялся на противоположный - приверженность к штампам осталась!), какая-то наша общая неготовность - все это делает это мощнейшее произведение нелегким для слушателя, да и для оркестрантов тоже. Тем не менее именно эту вещь взяли в афишу фестиваля сын прославленного композитора, дирижер Максим Шостакович и организаторы нижегородского фестиваля.
Это был риск. Но это была и одна из главных и волнующих интриг на нынешнем фестивале. Напряженное ожидание: как все это прозвучит сегодня? как воспримется? что прочитает в этой музыке сегодняшний слушатель?
Художественный руководитель фестиваля, директор Нижегородской филармонии Ольга Томина задавала себе эти вопросы вплоть до самых последних минут. "Когда мы учились, Шостакович, конечно, был для всех нас недосягаемым кумиром, - говорит она. - Его партитуры мы знали наизусть. Но в отношении Одиннадцатой в 60-е годы мы чувствовали так: все это от нас далеко, история, мы-то живем в другом времени, и этот ужас - кровь, расстрелы - никогда не вернется. Сегодня эти настроения кажутся слишком лучезарными... И есть предчувствие новых катастроф... Но как прозвучит эта музыка?" Об этом же вместе с нижегородцами накануне концерта размышлял Максим ШОСТАКОВИЧ:
- Дмитрий Шостакович - мастер великих обобщений. Эта музыка - грандиозная фреска: и расстрел, и плач - все явлено здесь средствами музыки. Особенно потрясает меня часть, которая называется "Вечная память". Кажется, что все это - голоса из-под земли. Или с неба уже, да... В 2006 году мы будем отмечать столетие Дмитрия Дмитриевича, и сегодняшнее исполнение этой сложной и по партитуре, и по смыслам симфонии мне представляется своего рода прологом для нового прочтения этой музыки.
- Чего вы ожидаете от исполнения Одиннадцатой? Ведь градус общественного восприятия сегодня иной?
- Меньше всего я хочу, чтобы "1905 год" был воспринят как подзуживание к новой революции! Эта музыка как раз запечатлела ужас, хаос любой революции. Когда одна группа диктует свои правила остальным, неминуемо столкновение и - ожесточение, и хаос. Мне тут сказали: в Одиннадцатой нет хаоса. Как же нет? Вся симфония как крик, трагическое предупреждение. И конечно, это о противостоянии войне, которая была, есть и, к сожалению, будет... если бы можно было сказать, что симфонии Шостаковича, в которых все это спрессовано, прекратили эти катаклизмы!.. Увы.
- Вам ведь довелось работать над партитурой симфонии вместе с Дмитрием Дмитриевичем? Что он говорил? Объяснял ли как-то суть этой музыки?
- Отец музыку свою никогда не объяснял. Наверное, это правильно. Если он верил исполнителю, доверял его чутью - все получалось. Если же чего-то не хватало, но он чувствовал - объяснять бесполезно, он просто говорил: да, нормально, хорошо. И все. Между нами понимание было. Но не словесное какое-то... Меня самого воспитывала атмосфера в доме. Жизнь рядом с ним. Он меня водил, конечно, и на симфонические концерты, а потом, дома, я слышал обрывки его разговоров с мамой, обсуждений. Формирование моего художественного мира шло исподволь, но при его участии, конечно. Да, мы работали вместе. Но его замечания были скупы: здесь погромче, здесь - тише... Я считаю: то великое счастье, что он доверял мне. А язык.... Вы знаете, я через музыкальную фразу слышу, чувствую, как он говорит, с какой интонацией. Где досадует, где улыбается. Оказывается, это все живо. И для меня он никуда в общем-то не ушел - он живой...
- Что вы можете сказать о Нижегородском филармоническом оркестре?
- Оркестр у вас блестящий. На уровне самых лучших зарубежных оркестров. Все схватывает.
- А есть ли еще какие-то произведения в семейном архиве, не известные широкой аудитории?
- Нет, практически все известно и опубликовано. Правда, сейчас готовится любопытный проект, который, пожалуй, может показать публике малоизвестного Шостаковича. Я имею в виду обработки фронтовых записей отца - там есть фрагменты для аккордеона, гитары... Думаю, будет интересно.
А хотите, смешную историю расскажу? С вашим городом связана. Когда отец приехал в Горький на II Фестиваль "Современная музыка" - это 1964-й, наверное, год был, да? - ему кто-то сказал, что здесь, в ресторане гостиницы "Москва" (которой сейчас, как мне сказали, нет уже), подают замечательной вкусности осетрину по-монастырски. И только здесь, только в Горьком! Ну вот, они пошли в этот ресторан, и отец заказывает эту самую осетрину, а официант строго так: "Никакой осетрины по-монастырски у нас нет. Есть..." - назвал рыбу как-то по-другому. "А осетрины по-монастырски у нас нет. Да. Вот так. И запомните. Какие еще монастыри?!" В общем, серьезно человек прорабатывал - целую лекцию прочитал. А потом - полотенце через руку - и: "Кухня! Два раза "монастырочка" пойдет!"
- Максим Дмитриевич, а вам не хотелось создать собственный оркестр?
- Я предпочитаю оставаться свободным дирижером. Так я могу включать произведения отца в репертуар разных оркестров, с которыми выступаю. И видеть больше разных оркестров!
- Вы хотели бы, чтобы ваши дети занимались музыкой всерьез?
- А они занимаются. И Максимка, и Маша. Я тут звонил домой - они как раз должны были выступать в Большом зале Петербургской филармонии. Жена говорит: "А Максимка подвернул ногу". Я спрашиваю: "До концерта или после?" До, говорит. Ну тогда, прошу ее, скажи ему, что он герой. Он вообще с дедушкой сверяется! Особенно когда поменьше был, все время: "А вот дедушка бы так не сделал" - сам себе.
А вы знаете, что когда отец был в таком возрасте, как Максимка, лет девяти тоже, они с каким-то его приятелем поклялись - никогда-никогда не жаловаться. Что бы ни случилось. Его последние произведения вовсе не зовут в светлые дали, они трагичны. Он очень страдал от развернувшейся травли, но никогда не показывал этого внешне. Он всю жизнь исполнял ту, детскую, клятву.
* * *
Исполнение трагичнейшей, пронизанной ветрами и напряженными предчувствиями Одиннадцатой симфонии "1905 год" на VIII Сахаровском фестивале искусств в Нижнем стало настоящим триумфом. Образ катастрофического коллапса - рушащийся мир, расшатанность всех скреп и всех основ, всемирная вьюга - что можно построить в таком мире? Д.Шостакович задает нам этот вопрос из глубины времени. Есть ли у наших современников на него ответ?
Из филармонического зала расходились притихшие и ошеломленные.
