Илья Блинов
27.07.2005, 21:44
Возвращению А-Lex посвящается.
По-моему, именно об этом мы тут ломаем копья.
Оригинал здесь. (http://globalrus.ru/pragmatics/777872/)
Алгеброй - гармонию
Прагматик Александр Долгин - о культуре
- Сразу о личном – почему вы так активно продвигаете прагматику культуры: кафедра в Высшей школе экономики, раздел на Полит.ру, вот теперь раздел на GlobalRus? Вы хотите утвердиться в науке, что-то доказать, внедрить новые подходы, поделиться знанием?
- Зачем люди что-то делают? Зачем зарабатывают деньги, когда их, допустим, уже вдоволь? Хотят через деньги прийти к самореализации? А можно – минуя деньги, прямиком к реализации. Помните, как в анекдоте темнокожий ленивец из банановой ривьеры внимал менеджеру-миссионеру – тот его учил уму-разуму, как это мыслят капиталисты, и в награду сулил пляж и пальмы. Негр выслушал и говорит: "Я уже здесь”. Вот и я “уже здесь”. В голову плывут идеи, там сортировочная фабрика, алмазные сита. Думал двадцать лет, один алмаз выудил, именной. Последние лет семь только и делаю, что его граню. Люблю, понимаешь, думать. Интересно этим заниматься… Мой интерес в том, чтобы связать некие фундаментальные идеи, эмпирические исследования и социальную инженерию. Интересно не просто открыть миру: вот меня осенило, а показать, что идея работает, что может стать содержанием человеческих практик. Ведь идеи прокладывают себе дорогу через отношения людей, через их взгляды, особенно в социальных, культурных процессах. Люди ведут себя так, как думают, как считают необходимым, их поведение – следствие умонастроений. Чтобы влиять на поведение, надо включить механизмы формирования этих оценок.
- А зачем влиять? Есть необходимость что-то менять в том, как люди чувствуют себя в культуре, как оценивают ее? Или признайтесь, что хотите изменить мир.
- Но я не могу этого сказать. Мне не очень симпатичен реформаторский или культуртрегерский пафос. Приживается то, что созвучно, для чего есть пусть латентная, но взаправдошная потребность в душе. Скажу так: мне пришла в голову идея, как может быть устроен один важный, не существующий сегодня инструмент. Социальное изобретение – как, допустим, фьючерсная биржа. Ее ведь тоже не Бог послал. Вот я придумал, сам себя проверил, кажется, все верно, но сам-то я руками не щупал – вдруг не заработает? Голову на отсечение дать могу, что заработает, но этого мало. Надо, чтобы люди применили, чтобы в действии увидеть. А захотят этого они или нет… Но не буду же я фанатично навязывать! А с другой стороны, продвигать как-то нужно, потому что иначе как же люди опробуют то, о чем ни сном, ни духом? Это ведь коллективное действие. Как они отличат сумасшедшего Кулибина от человека дела? Вот для этого нужны регалии…
- Вот и расскажите про этот “один инструмент”. Просто, на пальцах, как говорится.
- Это инструмент публичных потребительских оценок воспринимаемого качества произведений культуры. Вот точное название. Вообще, вся интрига современного культурного процесса крутится вокруг того, что в этом поле есть главный агент – бизнес, реализующий свои понятные цели. Бизнес зарабатывает деньги. В силовом поле этого главного агента, производящего и распространяющего продукты, изменяется поведение всех остальных участников процесса: творцов, публики, экспертных инстанций, государства. Все они подстраиваются под локомотивное влияние бизнеса. Но совершенно не факт, что цели бизнеса совпадают с общественными интересами, как с суммой интересов личных. Не все, что благо для бизнеса, хорошо для человека. Сегодня цели бизнеса ясны и обозначены, а цели человека – расплывчаты, аморфны. Получается, что на одной площадке собираются силы, которые оснащены принципиально разными по своей эффективности языками. И те силы, чьи интересы артикулированы лучше, одерживают верх.
- Значит, язык бизнеса эффективнее языка культуры?
- Конечно. Интересы бизнеса обслуживаются релевантной системой денежных показателей. Бизнес работает ради прибыли, он зарабатывает деньги, и успех этой деятельности выражается в деньгах. Такой системой можно управлять.
- А творческий человек, производитель культуры, значит, бескорыстен, бесправен и не знает, чего хочет?
- Главный агент, о котором мы печемся, – непрофессиональный участник этого поля, потребитель культуры. Слово, может быть, неказистое…
- … да верное. Мы живем в эпоху торжества консюмеризма и культуру потребляем. Но ведь считается, что бизнес как раз и обслуживает массового потребителя культуры.
- Когда во взаимодействии, при переговорах встречаются две стороны, и одна точно знает, чего ей нужно, а другая слабо подготовлена, то понятно, кто побеждает.
- Но разве расцвет массовой культуры – не следствие торжества демократии? Массы людей получают то, что хотят, их желания предугадываются: Голливуд делает фильмы по отработанным, успешным схемам, попса поет сладко, потому что мало кто любит без сахара, телевидение борется за рейтинги.
- Ориентация на массовый спрос (а не дифференцированный) связана с важнейшим экономическим законом – стремлением реализовать эффект возрастающей отдачи масштаба. То есть выгодно продать нечто, произведенное один раз, и транслировать это на возможно большее число покупателей. Продать всем одно и то же. Так вот, нацеленность на общий социальный знаменатель и влияет на качество культурной продукции, которой бизнес хочет заниматься. А есть совершенно другая культурная продукция, которая снята с производства, потому что бизнесу она не выгодна, хотя человеку необходима.
- Что делать?
- Вся экономика символического обмена и отвечает на вопрос, как перенастроить правила жизни культуры под эгидой бизнеса так, чтобы создать условия для развития вкусов, рождения “высоких образцов”, нового. Человеку хочется одного, а его кормят совсем другим, он привыкает и потребляет, что дают. Но тоска остается. Относительная доля маргинального, нового, экспериментального, поискового в культуре невелика, но важность этого много больше, чем видимый вес. Это как гребные винты у корабля – они маленькие, но от них зависит, в какую сторону корабль движется, и если эти винты замолкают, то корабль начинает дрейфовать по течению. Что и делает корабль массовой культуры. Новых смыслов, новых решений черпать неоткуда.
- А как вам кажется, именно сейчас, допустим, в начале нового века мы вошли в критическую точку, или культура давно в дрейфе?
- Новый этап можно датировать началом восьмидесятых годов, когда резко активизировались процессы передачи информации, расцвели электронные технологии. В этот момент явственно обозначилась диспропорция между мощным производством псевдокультурных и культурных произведений и возможностями человеческого усвоения. Сегодня производится миллион песен в год, шесть тысяч кинофильмов, миллион книг, десятки миллионов текстов, а человеку нужно двести фильмов, сто хитов, десять книг.
- Значит, есть, из чего выбрать.
- Дисбаланс между тем, что предлагается и какого качества, и потребностью выбрать то, что нужно, и задает главную проблему сегодняшней культуры. Интрига создается машинным конвейерным производством и медленным ручным потреблением и отбором. Это механика процесса. А на уровне личного потребления… Разве мы не замечаем, как во многих сегментах культуры становится скучно?Вот, "Платформа” Уэльбека объявляется европейским интеллектуальным бестселлером. Да, не плохая, во многом остроумная книга, но не более того. А кто еще последние пять лет на слуху? Коэльо, Мураками – просто нечего читать. Целым слоям культурного сообщества откровенно скучно. И вот появляются книги “Кто убил классическую музыку”, “Легко ли быть издателем?”, “Конец театральной эпохи”, “Конец времени композиторов”.
- Но книги Коэльо и Мураками читают миллионы людей, а те, кого они не устраивают – только интеллектуальное меньшинство…
- Вот это главный аргумент бизнеса. Раз потребляют, значит нравится. Спрос и предложение по денежным показателям сбалансированы: покупают – хорошо. На самом деле, аргумент кассы во многом липовый. Потребляют, что дают, за неимением лучшего. Люди смиренно отсиживают часы на разрекламированном фильме, но они знают цену этому искусству. Просто не умеют занять себя другим, а кто умеет – занимает. Субъект потребления является продуктом некой длительной стратегии приучения к образцам ослабленного, жидкого искусства. Но, с другой стороны, не надо думать, что люди относятся к такому искусству всерьез. Жидкое искусство во многом полезно, оно несет отдохновение, скрадывает время. Но этим задачи искусства не исчерпываются.
- А вы хотите более питательного искусства, качественного продукта потребления? Или чтобы искусство, как раньше, несло и более серьезные функции. Как, например русский роман 19 века - возбуждало общественное мнение, давало нравственные образцы, исследовало человеческую природу, бичевало язвы общества, я уже не вспоминаю о древних временах и катарсисе.
- Я умею рационально говорить об одной прагматической функции культуры, и в этом разговоре предлагаю рассматривать искусство как средство порождения разных форм личностного времени. И ничего плохого не говоря о массовой культуре, симпатизируя ей, я только подчеркиваю, что она является лишь одной частью культурного процесса.
- То есть, вы за расширение рынка?
- Уточню, что я говорю о разных рынках культуры: рынок медиа и entertainment, рынки роскоши и вкуса, рынки современного искусства, в том числе и поискового. Какое время они предлагают? Мне кажется, что сегодня диапазон и ассортимент такого предложения сужается, выхолащивается, ограничивается непритязательными формами – неплохими, но не достаточными.
- Понятно. Завернем в сторону. В русском языке за последнее время появилось очень много новых слов, потому что возникли новые понятия. Можно ли термин “прагматика культуры” заменить чем-то уже знакомым – экономика культуры, например.
- Экономика пользуется уже имеющимся у нее инструментом – деньгами, а между тем, очевидно, что деньги для оценки культурных процессов не релевантны. Мы ведь не можем сказать однозначно, что чем больше денег в культуре, чем больше кассовые сборы, тем для культуры лучше. А экономика этого не понимает: покупают – значит, нравится, больше денег – это хорошо. Некоторые незашоренные экономисты культуры предлагают другие критерии. Вот Дэвид Тросби, австралийский профессор, понимая, что критерий денег тут не работает, предлагает декомпозицию культурных ценностей, выделяет в культурной ценности историческую компоненту, образовательную, мировоззренческую, гедонистическую, религиозную. Но тут возникают новые вопросы: кто эти составляющие оценит, кто суммирует эти частные ценности? Прагматика культуры утверждает, что в культуре, вообще, могут быть представления о целях, о хорошем, о плохом… Как иначе договариваться о прогрессе, о политике?
- Но такие представления всегда были.
- Но они сегодня другие, не такие, как в модернистской парадигме. Прагматика культуры сосредоточена на том, что происходит между произведением и его потребителем. В этой системе отсчета человек, потребитель становится центральной фигурой и мерилом качества произведения. Главное, что привносит экономика символического обмена, а я такое название предпочитаю для этой новой парадигмы, это понятие качества личного времени и способ его оцифровывания. Она дополняет денежное измерение полезности и достраивает экономику культуры, построенную только на деньгах, до того целого, которое позволяет адекватно репрезентировать действительное качество жизни. Вот, кстати, и в экономике есть экономика благосостояния, которая рассматривает, как должно быть в обществе распределено богатство, чтобы обществу было лучше – всем ли поровну, а если нет, то почему. А есть отрасль исследования, связанная с индексом качества жизни, в которой есть даже сектор “экономика счастья”, где доказывается, что богатые народы по самоощущению не становятся счастливыми. То есть, и это известно, благосостояние и индекс качества жизни – не напрямую связанные вещи. Ценность денег не одинакова для всех людей – богатым нужно больше денег, чтобы им было комфортно.
- А, грубо говоря, эстетам – необходима утонченная культура.
- И тут возникает понятие качества личностного времени. Если мы научимся его измерять и кодифицировать, то мы получим более ясное представление и о целях культуры, и о целях человека в культуре. А цель эта простая – преумножение качественного личностного времени. Для культуры хорошо, когда в ней не только денег много или мест культуры, или посетителей этих мест – всем этим легко манипулировать. Что лучше – когда много зрителей, а увиденное им не понравилось, или когда людей было мало, но они были в восторге? Действительным мерилом доброкачественности или прогресса в культуре является преумножение качественного личностного времени. А качественность личностного времени определяется очень просто – это время, которое сам человек высоко оценивает. Определение тавтологическое, но зато очень разумное и естественное. Если предположить, что человек способен отличать хорошее время от плохого.
- А он способен?
- Единственная гипотеза, которая лежит в основе моей конструкции – человек сам себе всегда может сказать, хорошо ему или нет. А я думаю, что он может различать даже тонкие оттенки времени. Но качество времени можно измерить.
- Каким прибором?
- Методом денежной коллаборативной фильтрации – не пугайтесь, это не больно. Критика индустриальной культуры звучит уже очень давно. И давно муссируется разделение культуры на высокую и низкую, элитарную и массовую. Но все это перетасовка одной истрепанной колоды соображений, которые не работают. Потому что мало поставить диагноз, мало понять, почему так происходит – а именно этим занимается кафедра, она показывает внутренние экономические приводные ремни, которые движут культурой. Важно еще придумать механизм, который закрутит культуру в нужном направлении. И вот этим механизмом является возведение потребителя в ту позицию, которая присуща ему на всех утилитарных рынках. Наращивание обратной связи между потребительской истиной, некассовой реакцией и производителем культуры. Кассовая реакция говорит не о качестве потребления, а, например, о рекламном бюджете.
- Ну да, полтора миллиона зрителей посмотрели “Ночной дозор”, миллион плевался.
- Кассовые сборы могут сказать, что людям нужны коммуникативные поводы, и в этой роли способно выступать любое произведение. Но было ли в нем искусство, об этом касса молчит. А если бы у людей спросили, как они оценивают качество проведенного времени на этом фильме, а потом собранные данные опубликовали, то тогда другие люди, получив доступ к этим данным, и учитывая чужие мнения, получили бы возможность выбора. Очень упрощенно система будет действовать так: вот этот спектакль – три катарсиса, а тот спектакль – пять катарсисов. Но система, конечно, будет сложнее. Если бы у людей был выбор – пойти в театр для “галочки” и весь вечер испытывать неловкость за актеров или интенсивно прожить эти же часы, то вот это было бы ценно. Поэтому основная идея – предложить механизм публикации потребительских оценок, вынесенных после просмотра или прочтения произведения. Пикантная деталь – оценки непременно должны быть денежными. Сигналы обратной связи, денежная рефлексия по поводу воспринятого качества – это и есть буксир, потянув за который можно вытянуть весь культурный процесс. В культуре уже давно есть все предпосылки для тенденции ухудшающего отбора, и то состояние, в котором мы наблюдаем культуру, это и есть результат этой набравшей силу тенденции. Проблема в том, что эту тенденцию очень трудно доказать, потому что субъект, который ее сумел бы почувствовать, сам является продуктом действия этой тенденции. Он, как пациент под наркозом, напрасно ждет доказательств того, что теряет сознание.
- Зритель привыкает к худшему, это все понимают.
- Представьте, что мы бы захотели изучить рыб в водоеме после того, как туда спустили сточные воды. Мы бы увидели остатки исчезнувших от этих вод рыб и тех, кто находится в процессе исчезновения – помнят, как им было когда-то хорошо, но сейчас еле шевелятся. А самая многочисленная популяция – те, кто возник после катастрофы – для них такая ситуация единственно знакомая. И если бы рыбы умели говорить, то первые бы нам уже ничего не сказали, третья группа уверяла бы, что все в порядке. А те, что еле живы, могли бы нам слабо пропищать об утраченном. Потребители культуры так же безгласны, как рыбы.
- Ухудшающий отбор – это приговор культуре?
- Проблема в том, что на других рынках рождаются инстанции, которые противодействуют ухудшающему отбору, а в культуре – не рождаются, потому что их трудно придумать. И это связано с экономическими особенностями культурных благ. Здесь нет механизмов гарантии, страховки. Традиционные институты экспертизы качества в культуре не успевают обслужить потребителя в плане навигации. Производство-то машинное, а экспертиза ручная. Нужно расшить узкое место культуры – аттестацию. Мне кажется, я придумал, как это сделать.
- Но есть люди, и их много, которые считают культуру и искусство духовными сферами, где не применимы рыночные, экономические подходы.
- Эта позиция очень содержательна, но прагматически крайне слабая. Вспомним Витгенштейна: “О чем нельзя говорить, о том нужно молчать”. На этом языке ничего нельзя доказать, никакую деятельную линию нельзя провести в жизнь. Поэтому я не вижу на этом пути решения, не вижу здесь и своего личного интеллектуального конкурентного преимущества. Обозначить свою собственную вкусовую позицию – пожалуйста, но это выстрел вхолостую. Я ее не скрываю, я могу сказать, что мне скучно в сегодняшней культуре, я лично испытываю острый дефицит произведений, которые сделали бы меня счастливым, которые порождали бы во мне вожделенное качественное время. Это моя частная позиция, я не могу ее доказать и не хочу навязывать. Но что-то мне подсказывает, что я не одинок. Пока еще. Вы меня понимаете?
По-моему, именно об этом мы тут ломаем копья.
Оригинал здесь. (http://globalrus.ru/pragmatics/777872/)
Алгеброй - гармонию
Прагматик Александр Долгин - о культуре
- Сразу о личном – почему вы так активно продвигаете прагматику культуры: кафедра в Высшей школе экономики, раздел на Полит.ру, вот теперь раздел на GlobalRus? Вы хотите утвердиться в науке, что-то доказать, внедрить новые подходы, поделиться знанием?
- Зачем люди что-то делают? Зачем зарабатывают деньги, когда их, допустим, уже вдоволь? Хотят через деньги прийти к самореализации? А можно – минуя деньги, прямиком к реализации. Помните, как в анекдоте темнокожий ленивец из банановой ривьеры внимал менеджеру-миссионеру – тот его учил уму-разуму, как это мыслят капиталисты, и в награду сулил пляж и пальмы. Негр выслушал и говорит: "Я уже здесь”. Вот и я “уже здесь”. В голову плывут идеи, там сортировочная фабрика, алмазные сита. Думал двадцать лет, один алмаз выудил, именной. Последние лет семь только и делаю, что его граню. Люблю, понимаешь, думать. Интересно этим заниматься… Мой интерес в том, чтобы связать некие фундаментальные идеи, эмпирические исследования и социальную инженерию. Интересно не просто открыть миру: вот меня осенило, а показать, что идея работает, что может стать содержанием человеческих практик. Ведь идеи прокладывают себе дорогу через отношения людей, через их взгляды, особенно в социальных, культурных процессах. Люди ведут себя так, как думают, как считают необходимым, их поведение – следствие умонастроений. Чтобы влиять на поведение, надо включить механизмы формирования этих оценок.
- А зачем влиять? Есть необходимость что-то менять в том, как люди чувствуют себя в культуре, как оценивают ее? Или признайтесь, что хотите изменить мир.
- Но я не могу этого сказать. Мне не очень симпатичен реформаторский или культуртрегерский пафос. Приживается то, что созвучно, для чего есть пусть латентная, но взаправдошная потребность в душе. Скажу так: мне пришла в голову идея, как может быть устроен один важный, не существующий сегодня инструмент. Социальное изобретение – как, допустим, фьючерсная биржа. Ее ведь тоже не Бог послал. Вот я придумал, сам себя проверил, кажется, все верно, но сам-то я руками не щупал – вдруг не заработает? Голову на отсечение дать могу, что заработает, но этого мало. Надо, чтобы люди применили, чтобы в действии увидеть. А захотят этого они или нет… Но не буду же я фанатично навязывать! А с другой стороны, продвигать как-то нужно, потому что иначе как же люди опробуют то, о чем ни сном, ни духом? Это ведь коллективное действие. Как они отличат сумасшедшего Кулибина от человека дела? Вот для этого нужны регалии…
- Вот и расскажите про этот “один инструмент”. Просто, на пальцах, как говорится.
- Это инструмент публичных потребительских оценок воспринимаемого качества произведений культуры. Вот точное название. Вообще, вся интрига современного культурного процесса крутится вокруг того, что в этом поле есть главный агент – бизнес, реализующий свои понятные цели. Бизнес зарабатывает деньги. В силовом поле этого главного агента, производящего и распространяющего продукты, изменяется поведение всех остальных участников процесса: творцов, публики, экспертных инстанций, государства. Все они подстраиваются под локомотивное влияние бизнеса. Но совершенно не факт, что цели бизнеса совпадают с общественными интересами, как с суммой интересов личных. Не все, что благо для бизнеса, хорошо для человека. Сегодня цели бизнеса ясны и обозначены, а цели человека – расплывчаты, аморфны. Получается, что на одной площадке собираются силы, которые оснащены принципиально разными по своей эффективности языками. И те силы, чьи интересы артикулированы лучше, одерживают верх.
- Значит, язык бизнеса эффективнее языка культуры?
- Конечно. Интересы бизнеса обслуживаются релевантной системой денежных показателей. Бизнес работает ради прибыли, он зарабатывает деньги, и успех этой деятельности выражается в деньгах. Такой системой можно управлять.
- А творческий человек, производитель культуры, значит, бескорыстен, бесправен и не знает, чего хочет?
- Главный агент, о котором мы печемся, – непрофессиональный участник этого поля, потребитель культуры. Слово, может быть, неказистое…
- … да верное. Мы живем в эпоху торжества консюмеризма и культуру потребляем. Но ведь считается, что бизнес как раз и обслуживает массового потребителя культуры.
- Когда во взаимодействии, при переговорах встречаются две стороны, и одна точно знает, чего ей нужно, а другая слабо подготовлена, то понятно, кто побеждает.
- Но разве расцвет массовой культуры – не следствие торжества демократии? Массы людей получают то, что хотят, их желания предугадываются: Голливуд делает фильмы по отработанным, успешным схемам, попса поет сладко, потому что мало кто любит без сахара, телевидение борется за рейтинги.
- Ориентация на массовый спрос (а не дифференцированный) связана с важнейшим экономическим законом – стремлением реализовать эффект возрастающей отдачи масштаба. То есть выгодно продать нечто, произведенное один раз, и транслировать это на возможно большее число покупателей. Продать всем одно и то же. Так вот, нацеленность на общий социальный знаменатель и влияет на качество культурной продукции, которой бизнес хочет заниматься. А есть совершенно другая культурная продукция, которая снята с производства, потому что бизнесу она не выгодна, хотя человеку необходима.
- Что делать?
- Вся экономика символического обмена и отвечает на вопрос, как перенастроить правила жизни культуры под эгидой бизнеса так, чтобы создать условия для развития вкусов, рождения “высоких образцов”, нового. Человеку хочется одного, а его кормят совсем другим, он привыкает и потребляет, что дают. Но тоска остается. Относительная доля маргинального, нового, экспериментального, поискового в культуре невелика, но важность этого много больше, чем видимый вес. Это как гребные винты у корабля – они маленькие, но от них зависит, в какую сторону корабль движется, и если эти винты замолкают, то корабль начинает дрейфовать по течению. Что и делает корабль массовой культуры. Новых смыслов, новых решений черпать неоткуда.
- А как вам кажется, именно сейчас, допустим, в начале нового века мы вошли в критическую точку, или культура давно в дрейфе?
- Новый этап можно датировать началом восьмидесятых годов, когда резко активизировались процессы передачи информации, расцвели электронные технологии. В этот момент явственно обозначилась диспропорция между мощным производством псевдокультурных и культурных произведений и возможностями человеческого усвоения. Сегодня производится миллион песен в год, шесть тысяч кинофильмов, миллион книг, десятки миллионов текстов, а человеку нужно двести фильмов, сто хитов, десять книг.
- Значит, есть, из чего выбрать.
- Дисбаланс между тем, что предлагается и какого качества, и потребностью выбрать то, что нужно, и задает главную проблему сегодняшней культуры. Интрига создается машинным конвейерным производством и медленным ручным потреблением и отбором. Это механика процесса. А на уровне личного потребления… Разве мы не замечаем, как во многих сегментах культуры становится скучно?Вот, "Платформа” Уэльбека объявляется европейским интеллектуальным бестселлером. Да, не плохая, во многом остроумная книга, но не более того. А кто еще последние пять лет на слуху? Коэльо, Мураками – просто нечего читать. Целым слоям культурного сообщества откровенно скучно. И вот появляются книги “Кто убил классическую музыку”, “Легко ли быть издателем?”, “Конец театральной эпохи”, “Конец времени композиторов”.
- Но книги Коэльо и Мураками читают миллионы людей, а те, кого они не устраивают – только интеллектуальное меньшинство…
- Вот это главный аргумент бизнеса. Раз потребляют, значит нравится. Спрос и предложение по денежным показателям сбалансированы: покупают – хорошо. На самом деле, аргумент кассы во многом липовый. Потребляют, что дают, за неимением лучшего. Люди смиренно отсиживают часы на разрекламированном фильме, но они знают цену этому искусству. Просто не умеют занять себя другим, а кто умеет – занимает. Субъект потребления является продуктом некой длительной стратегии приучения к образцам ослабленного, жидкого искусства. Но, с другой стороны, не надо думать, что люди относятся к такому искусству всерьез. Жидкое искусство во многом полезно, оно несет отдохновение, скрадывает время. Но этим задачи искусства не исчерпываются.
- А вы хотите более питательного искусства, качественного продукта потребления? Или чтобы искусство, как раньше, несло и более серьезные функции. Как, например русский роман 19 века - возбуждало общественное мнение, давало нравственные образцы, исследовало человеческую природу, бичевало язвы общества, я уже не вспоминаю о древних временах и катарсисе.
- Я умею рационально говорить об одной прагматической функции культуры, и в этом разговоре предлагаю рассматривать искусство как средство порождения разных форм личностного времени. И ничего плохого не говоря о массовой культуре, симпатизируя ей, я только подчеркиваю, что она является лишь одной частью культурного процесса.
- То есть, вы за расширение рынка?
- Уточню, что я говорю о разных рынках культуры: рынок медиа и entertainment, рынки роскоши и вкуса, рынки современного искусства, в том числе и поискового. Какое время они предлагают? Мне кажется, что сегодня диапазон и ассортимент такого предложения сужается, выхолащивается, ограничивается непритязательными формами – неплохими, но не достаточными.
- Понятно. Завернем в сторону. В русском языке за последнее время появилось очень много новых слов, потому что возникли новые понятия. Можно ли термин “прагматика культуры” заменить чем-то уже знакомым – экономика культуры, например.
- Экономика пользуется уже имеющимся у нее инструментом – деньгами, а между тем, очевидно, что деньги для оценки культурных процессов не релевантны. Мы ведь не можем сказать однозначно, что чем больше денег в культуре, чем больше кассовые сборы, тем для культуры лучше. А экономика этого не понимает: покупают – значит, нравится, больше денег – это хорошо. Некоторые незашоренные экономисты культуры предлагают другие критерии. Вот Дэвид Тросби, австралийский профессор, понимая, что критерий денег тут не работает, предлагает декомпозицию культурных ценностей, выделяет в культурной ценности историческую компоненту, образовательную, мировоззренческую, гедонистическую, религиозную. Но тут возникают новые вопросы: кто эти составляющие оценит, кто суммирует эти частные ценности? Прагматика культуры утверждает, что в культуре, вообще, могут быть представления о целях, о хорошем, о плохом… Как иначе договариваться о прогрессе, о политике?
- Но такие представления всегда были.
- Но они сегодня другие, не такие, как в модернистской парадигме. Прагматика культуры сосредоточена на том, что происходит между произведением и его потребителем. В этой системе отсчета человек, потребитель становится центральной фигурой и мерилом качества произведения. Главное, что привносит экономика символического обмена, а я такое название предпочитаю для этой новой парадигмы, это понятие качества личного времени и способ его оцифровывания. Она дополняет денежное измерение полезности и достраивает экономику культуры, построенную только на деньгах, до того целого, которое позволяет адекватно репрезентировать действительное качество жизни. Вот, кстати, и в экономике есть экономика благосостояния, которая рассматривает, как должно быть в обществе распределено богатство, чтобы обществу было лучше – всем ли поровну, а если нет, то почему. А есть отрасль исследования, связанная с индексом качества жизни, в которой есть даже сектор “экономика счастья”, где доказывается, что богатые народы по самоощущению не становятся счастливыми. То есть, и это известно, благосостояние и индекс качества жизни – не напрямую связанные вещи. Ценность денег не одинакова для всех людей – богатым нужно больше денег, чтобы им было комфортно.
- А, грубо говоря, эстетам – необходима утонченная культура.
- И тут возникает понятие качества личностного времени. Если мы научимся его измерять и кодифицировать, то мы получим более ясное представление и о целях культуры, и о целях человека в культуре. А цель эта простая – преумножение качественного личностного времени. Для культуры хорошо, когда в ней не только денег много или мест культуры, или посетителей этих мест – всем этим легко манипулировать. Что лучше – когда много зрителей, а увиденное им не понравилось, или когда людей было мало, но они были в восторге? Действительным мерилом доброкачественности или прогресса в культуре является преумножение качественного личностного времени. А качественность личностного времени определяется очень просто – это время, которое сам человек высоко оценивает. Определение тавтологическое, но зато очень разумное и естественное. Если предположить, что человек способен отличать хорошее время от плохого.
- А он способен?
- Единственная гипотеза, которая лежит в основе моей конструкции – человек сам себе всегда может сказать, хорошо ему или нет. А я думаю, что он может различать даже тонкие оттенки времени. Но качество времени можно измерить.
- Каким прибором?
- Методом денежной коллаборативной фильтрации – не пугайтесь, это не больно. Критика индустриальной культуры звучит уже очень давно. И давно муссируется разделение культуры на высокую и низкую, элитарную и массовую. Но все это перетасовка одной истрепанной колоды соображений, которые не работают. Потому что мало поставить диагноз, мало понять, почему так происходит – а именно этим занимается кафедра, она показывает внутренние экономические приводные ремни, которые движут культурой. Важно еще придумать механизм, который закрутит культуру в нужном направлении. И вот этим механизмом является возведение потребителя в ту позицию, которая присуща ему на всех утилитарных рынках. Наращивание обратной связи между потребительской истиной, некассовой реакцией и производителем культуры. Кассовая реакция говорит не о качестве потребления, а, например, о рекламном бюджете.
- Ну да, полтора миллиона зрителей посмотрели “Ночной дозор”, миллион плевался.
- Кассовые сборы могут сказать, что людям нужны коммуникативные поводы, и в этой роли способно выступать любое произведение. Но было ли в нем искусство, об этом касса молчит. А если бы у людей спросили, как они оценивают качество проведенного времени на этом фильме, а потом собранные данные опубликовали, то тогда другие люди, получив доступ к этим данным, и учитывая чужие мнения, получили бы возможность выбора. Очень упрощенно система будет действовать так: вот этот спектакль – три катарсиса, а тот спектакль – пять катарсисов. Но система, конечно, будет сложнее. Если бы у людей был выбор – пойти в театр для “галочки” и весь вечер испытывать неловкость за актеров или интенсивно прожить эти же часы, то вот это было бы ценно. Поэтому основная идея – предложить механизм публикации потребительских оценок, вынесенных после просмотра или прочтения произведения. Пикантная деталь – оценки непременно должны быть денежными. Сигналы обратной связи, денежная рефлексия по поводу воспринятого качества – это и есть буксир, потянув за который можно вытянуть весь культурный процесс. В культуре уже давно есть все предпосылки для тенденции ухудшающего отбора, и то состояние, в котором мы наблюдаем культуру, это и есть результат этой набравшей силу тенденции. Проблема в том, что эту тенденцию очень трудно доказать, потому что субъект, который ее сумел бы почувствовать, сам является продуктом действия этой тенденции. Он, как пациент под наркозом, напрасно ждет доказательств того, что теряет сознание.
- Зритель привыкает к худшему, это все понимают.
- Представьте, что мы бы захотели изучить рыб в водоеме после того, как туда спустили сточные воды. Мы бы увидели остатки исчезнувших от этих вод рыб и тех, кто находится в процессе исчезновения – помнят, как им было когда-то хорошо, но сейчас еле шевелятся. А самая многочисленная популяция – те, кто возник после катастрофы – для них такая ситуация единственно знакомая. И если бы рыбы умели говорить, то первые бы нам уже ничего не сказали, третья группа уверяла бы, что все в порядке. А те, что еле живы, могли бы нам слабо пропищать об утраченном. Потребители культуры так же безгласны, как рыбы.
- Ухудшающий отбор – это приговор культуре?
- Проблема в том, что на других рынках рождаются инстанции, которые противодействуют ухудшающему отбору, а в культуре – не рождаются, потому что их трудно придумать. И это связано с экономическими особенностями культурных благ. Здесь нет механизмов гарантии, страховки. Традиционные институты экспертизы качества в культуре не успевают обслужить потребителя в плане навигации. Производство-то машинное, а экспертиза ручная. Нужно расшить узкое место культуры – аттестацию. Мне кажется, я придумал, как это сделать.
- Но есть люди, и их много, которые считают культуру и искусство духовными сферами, где не применимы рыночные, экономические подходы.
- Эта позиция очень содержательна, но прагматически крайне слабая. Вспомним Витгенштейна: “О чем нельзя говорить, о том нужно молчать”. На этом языке ничего нельзя доказать, никакую деятельную линию нельзя провести в жизнь. Поэтому я не вижу на этом пути решения, не вижу здесь и своего личного интеллектуального конкурентного преимущества. Обозначить свою собственную вкусовую позицию – пожалуйста, но это выстрел вхолостую. Я ее не скрываю, я могу сказать, что мне скучно в сегодняшней культуре, я лично испытываю острый дефицит произведений, которые сделали бы меня счастливым, которые порождали бы во мне вожделенное качественное время. Это моя частная позиция, я не могу ее доказать и не хочу навязывать. Но что-то мне подсказывает, что я не одинок. Пока еще. Вы меня понимаете?
