flo
02.06.2003, 15:34
Газета КоммерсантЪ
Хозяин забил гостей
Пасхальный фестиваль Валерия Гергиева
Концертом Всемирного оркестра мира под управлением Валерия Гергиева в Московском доме музыки финишировал II Пасхальный фестиваль Валерия Гергиева. Сотворенный по образу и подобию своего художественного руководителя Московский Пасхальный в этом году попытался добавить этому образу европейскости: наприглашал звезд, напридумывал любопытных программ. Однако стихийность, энергия, талант и безумный темперамент Валерия Гергиева легко превозмогли обновление фестивальной концепции. Комментирует ЕЛЕНА Ъ-ЧЕРЕМНЫХ.
Нынешний фестиваль запомнится ошеломляющей воинственностью произведений советского репертуара, поскромневшим корпусом русской оперной музыки (один "Борис Годунов" Мусоргского), случайного качества ансамблевостью оркестра Мариинки (с заезжими и местными звездами) и раритетными программами, затерявшимися на общем фоне. В незаполненном Центре Павла Слободкина на Арбате дебютировала Дебора Йорк (сопрано, Британия). Вокальные миниатюры Стравинского и Прокофьева пелись ею под фортепиано Марка Лоусона вперемежку с Бахом, Перселлом и безымянными авторами народных английских песен. Клубный аплодисмент соответствовал рангу культурной и не очень голосистой аутентистки, в ранжире Пасхального ощутившей, наверное, лишь то, что подразумевает пословица "Во чужом пиру похмелье". Другой "чужак" – виолончелист Миша Майский в сопровождении Мариинского оркестра, увлекшись виртуозной эксцентриадой "Вариаций на тему рококо" Чайковского, уронил смычок, за что тут же всем и полюбился. Периферийно мелькнул великолепный дуэт Виктории Мулловой (скрипка) и Кати Лабек (фортепиано), провоцировавших публику манерами того блестящего разряда женщин-виртуозок из Европы, которых на Руси любовно называют оторвами.
Казалось бы, создаваемое всеми ими ощущение капризной игры случая – благодать для демонстрации неколебимого музыкального суперменства Валерия Гергиева. Ну чем рядом с ним еще удивишь публику? Либо технической безупречностью и голым пупком Вики Мулловой в сочетании с озорно взбрыкивающими ножками Кати Лабек. Либо экстримными пассажами библейски неприкаянного Миши Майского. Однако никакой особой смысловой игры не получилось.
Гости были сами по себе. Гергиев – сам по себе.
Отметивший в эти дни свое 50-летие, он так мощно атаковывал слушателей Большого зала консерватории и Дома музыки, Соборной площади и Поклонной горы, что в их воображении и восприятии просто не осталось места для кого-то еще. Вне юношеского легкомыслия, скорее напротив, движимый реваншизмом зрелости мариинский шеф с фирменными отфыркиваниями симфонического супертяжеловоза повел репертуарную магистраль в самую гущу советского ХХ века.
Римский-Корсаков ("Шехеразада"), Чайковский (Пятая симфония и "Элегия" из Струнной серенады), Лядов ("Волшебное озеро"), Рахманинов (Третий фортепианный концерт), Глазунов (два концерта с оркестром – для голоса и для скрипки), Стравинский ("Свадебка" и "Петрушка"), Прокофьев ("Скифская сюита", Пятая симфония, "Ода на окончание войны") и Шостакович (Четвертая и Седьмая симфонии). Отдельной строкой значился экстремальный open air на Соборной – "Борис Годунов" Мусоргского. А на последнем концерте вдруг еще и "Дон Жуан" Рихарда Штрауса с Оркестром мира. Но это так, мелкая добавка.
Как всегда предпочитающий то, что способно увлечь его вперед, а не дай бог заставить спокойно поразмыслить, мариинский маэстро не упускал случая шикануть темповой перевинченностью, ошпаривающими tutti и такими медными трубами, что от некоторых авторов только щепа летела. Взболтанный до мути Третий концерт Рахманинова не оставил интеллектуальному солисту Михаилу Плетневу ни шанса на высказывание. А Четвертая симфония Шостаковича и Пятая Прокофьева с разницей в день предстали сиамскими близнецами эпохи советских хрестоматий.
Дело в том, что свой способный на многое оркестр маэстро полюбил так выворачивать театральной стороной, что чистота симфонического высказывания иногда теряется у него в ворохах эффектных, но не всегда полезных оперных "подсказок". И если фаготы Пятой симфонии Чайковского Гергиев очень удачно скорректировал фаготным фатализмом "Пиковой дамы" Чайковского, то кульминационное взмыливание Прокофьева–Шостаковича, по образу нахраписто играемого им антракта из Вагнерова "Лоэнгрина", звучало совершенно чужеродно. Как и глобально-катастрофический кошмар, испугавший на концерте Всемирного оркестра мира в том фрагменте "Петрушки" Стравинского, где русский модернист всего лишь утрированными красками нарисовал балаганного медведя с поводырем.
Конечно, публике, счастливо упивавшейся симфоническими пышностями и пряностями как сомнительных, так и удавшихся программ – а это были "Шехеразада" Римского и "Скифская" Прокофьева, Пятая симфония Чайковского и Седьмая – Шостаковича, любые замечания покажутся снобизмом. Но если задуматься: не тревожен ли так актуальный сейчас у Гергиева минорный глобализм русско-советской музыки? И не изнурительна ли та транслируемая русская нота, которая замешана на союзе победительной энергии с часто ускользающим от разумного контроля силовым перегибом?
Ошибка тут не в Гергиеве – он таков, каков есть, а в его, скажем так, пасхальном режиме. Прокатывая Гергиева "пакетом" и совсем не разбавляя его кем-то равновеликим ему, устроители Пасхального повторяют ошибку, которую пару лет назад уже совершил Лондон, принявший Мариинку "пакетом" с пятью вердиевскими спектаклями. Тогда и пошли острые рецензии, наверное впервые задавшие образ уникальной в своем роде одинаковости Валерия Гергиева. При этом понятно, что проблема-то разрешима. Надо просто тщательно балансировать гергиевские программы по степени их готовности и по жанрам – оперному, балетному, симфоническому и камерному. Надо давать ему разные оркестры, а в очередь к Мариинскому оркестру ставить дирижеров, не уступающих в самобытности Валерию Гергиеву. Кстати, все это на своем фестивале "Звезды белых ночей" маэстро Валерий Гергиев давно и удачно практикует.
Хозяин забил гостей
Пасхальный фестиваль Валерия Гергиева
Концертом Всемирного оркестра мира под управлением Валерия Гергиева в Московском доме музыки финишировал II Пасхальный фестиваль Валерия Гергиева. Сотворенный по образу и подобию своего художественного руководителя Московский Пасхальный в этом году попытался добавить этому образу европейскости: наприглашал звезд, напридумывал любопытных программ. Однако стихийность, энергия, талант и безумный темперамент Валерия Гергиева легко превозмогли обновление фестивальной концепции. Комментирует ЕЛЕНА Ъ-ЧЕРЕМНЫХ.
Нынешний фестиваль запомнится ошеломляющей воинственностью произведений советского репертуара, поскромневшим корпусом русской оперной музыки (один "Борис Годунов" Мусоргского), случайного качества ансамблевостью оркестра Мариинки (с заезжими и местными звездами) и раритетными программами, затерявшимися на общем фоне. В незаполненном Центре Павла Слободкина на Арбате дебютировала Дебора Йорк (сопрано, Британия). Вокальные миниатюры Стравинского и Прокофьева пелись ею под фортепиано Марка Лоусона вперемежку с Бахом, Перселлом и безымянными авторами народных английских песен. Клубный аплодисмент соответствовал рангу культурной и не очень голосистой аутентистки, в ранжире Пасхального ощутившей, наверное, лишь то, что подразумевает пословица "Во чужом пиру похмелье". Другой "чужак" – виолончелист Миша Майский в сопровождении Мариинского оркестра, увлекшись виртуозной эксцентриадой "Вариаций на тему рококо" Чайковского, уронил смычок, за что тут же всем и полюбился. Периферийно мелькнул великолепный дуэт Виктории Мулловой (скрипка) и Кати Лабек (фортепиано), провоцировавших публику манерами того блестящего разряда женщин-виртуозок из Европы, которых на Руси любовно называют оторвами.
Казалось бы, создаваемое всеми ими ощущение капризной игры случая – благодать для демонстрации неколебимого музыкального суперменства Валерия Гергиева. Ну чем рядом с ним еще удивишь публику? Либо технической безупречностью и голым пупком Вики Мулловой в сочетании с озорно взбрыкивающими ножками Кати Лабек. Либо экстримными пассажами библейски неприкаянного Миши Майского. Однако никакой особой смысловой игры не получилось.
Гости были сами по себе. Гергиев – сам по себе.
Отметивший в эти дни свое 50-летие, он так мощно атаковывал слушателей Большого зала консерватории и Дома музыки, Соборной площади и Поклонной горы, что в их воображении и восприятии просто не осталось места для кого-то еще. Вне юношеского легкомыслия, скорее напротив, движимый реваншизмом зрелости мариинский шеф с фирменными отфыркиваниями симфонического супертяжеловоза повел репертуарную магистраль в самую гущу советского ХХ века.
Римский-Корсаков ("Шехеразада"), Чайковский (Пятая симфония и "Элегия" из Струнной серенады), Лядов ("Волшебное озеро"), Рахманинов (Третий фортепианный концерт), Глазунов (два концерта с оркестром – для голоса и для скрипки), Стравинский ("Свадебка" и "Петрушка"), Прокофьев ("Скифская сюита", Пятая симфония, "Ода на окончание войны") и Шостакович (Четвертая и Седьмая симфонии). Отдельной строкой значился экстремальный open air на Соборной – "Борис Годунов" Мусоргского. А на последнем концерте вдруг еще и "Дон Жуан" Рихарда Штрауса с Оркестром мира. Но это так, мелкая добавка.
Как всегда предпочитающий то, что способно увлечь его вперед, а не дай бог заставить спокойно поразмыслить, мариинский маэстро не упускал случая шикануть темповой перевинченностью, ошпаривающими tutti и такими медными трубами, что от некоторых авторов только щепа летела. Взболтанный до мути Третий концерт Рахманинова не оставил интеллектуальному солисту Михаилу Плетневу ни шанса на высказывание. А Четвертая симфония Шостаковича и Пятая Прокофьева с разницей в день предстали сиамскими близнецами эпохи советских хрестоматий.
Дело в том, что свой способный на многое оркестр маэстро полюбил так выворачивать театральной стороной, что чистота симфонического высказывания иногда теряется у него в ворохах эффектных, но не всегда полезных оперных "подсказок". И если фаготы Пятой симфонии Чайковского Гергиев очень удачно скорректировал фаготным фатализмом "Пиковой дамы" Чайковского, то кульминационное взмыливание Прокофьева–Шостаковича, по образу нахраписто играемого им антракта из Вагнерова "Лоэнгрина", звучало совершенно чужеродно. Как и глобально-катастрофический кошмар, испугавший на концерте Всемирного оркестра мира в том фрагменте "Петрушки" Стравинского, где русский модернист всего лишь утрированными красками нарисовал балаганного медведя с поводырем.
Конечно, публике, счастливо упивавшейся симфоническими пышностями и пряностями как сомнительных, так и удавшихся программ – а это были "Шехеразада" Римского и "Скифская" Прокофьева, Пятая симфония Чайковского и Седьмая – Шостаковича, любые замечания покажутся снобизмом. Но если задуматься: не тревожен ли так актуальный сейчас у Гергиева минорный глобализм русско-советской музыки? И не изнурительна ли та транслируемая русская нота, которая замешана на союзе победительной энергии с часто ускользающим от разумного контроля силовым перегибом?
Ошибка тут не в Гергиеве – он таков, каков есть, а в его, скажем так, пасхальном режиме. Прокатывая Гергиева "пакетом" и совсем не разбавляя его кем-то равновеликим ему, устроители Пасхального повторяют ошибку, которую пару лет назад уже совершил Лондон, принявший Мариинку "пакетом" с пятью вердиевскими спектаклями. Тогда и пошли острые рецензии, наверное впервые задавшие образ уникальной в своем роде одинаковости Валерия Гергиева. При этом понятно, что проблема-то разрешима. Надо просто тщательно балансировать гергиевские программы по степени их готовности и по жанрам – оперному, балетному, симфоническому и камерному. Надо давать ему разные оркестры, а в очередь к Мариинскому оркестру ставить дирижеров, не уступающих в самобытности Валерию Гергиеву. Кстати, все это на своем фестивале "Звезды белых ночей" маэстро Валерий Гергиев давно и удачно практикует.
