Комментарии к дневнику

  1. Аватар для tenzing
    Фактура - (от лат. factura - обработка, строение), характер поверхности художественного произведения, её обработки. В живописи - характер красочного слоя: например, "открытая" фактура (широкий мазок, неровный слой краски) или "скрытая" гладкая фактура; в скульптуре и декоративно-прикладном искусстве - полированная, шероховатая и т. д. поверхность статуи, рельефа, сосуда и др. Эффекты фактуры являются одним из признаков, наиболее непосредственно выявляющих личный творческий почерк того или иного мастера. В искусстве XX в. распространены эксперименты по усложнению фактуры (коллаж, введение в красочный слой опилок, песка).
    (Источник: «Популярная художественная энциклопедия.»
  2. Аватар для tenzing
    Аутсо́рсинг (от англ. outsourcing: (outer-source-using) использование внешнего источника и/или ресурса) — передача организацией, на основании договора, определённых видов или функций производственной предпринимательской деятельности другой компании, действующей в нужной области. В отличие от услуг и поддержки, имеющих разовый, эпизодический или случайный характер и ограниченных началом и концом, на аутсорсинг обычно передаются функции по профессиональной поддержке бесперебойной работы отдельных систем и инфраструктуры на основе длительного контракта (не менее 1 года).
    Аутсорсинг позволяет повысить эффективность предприятия в целом и использовать освободившиеся организационные, финансовые и человеческие ресурсы для развития новых направлений или концентрации усилий, не требующих повышенного внимания.

    Даунши́фтинг (англ. downshifting, переключение автомобиля на более низкую передачу, а также замедление или ослабление какого-либо процесса) — термин, обозначающий человеческую философию «жизни ради себя», «отказа от чужих целей». Родственен понятиям «simple living» (с англ. — «простой образ жизни») и «опрощение». Люди, причисляющие себя к дауншифтерам, склонны отказываться от стремления к пропагандируемым общепринятым благам (постоянному увеличению материального капитала, карьерному росту и т.д.), ориентируясь на «жизнь ради себя».

    Краудфа́ндинг (народное финансирование, от англ. сrowd funding, сrowd — «толпа», funding — «финансирование») — коллективное сотрудничество людей (доноров), которые добровольно объединяют свои деньги или другие ресурсы вместе, как правило, через Интернет, чтобы поддержать усилия других людей или организаций (реципиентов). Сбор средств может служить различным целям — помощи пострадавшим от стихийных бедствий, поддержке со стороны болельщиков, поддержке политических кампаний, финансированию стартап-компаний и малого предпринимательства, созданию свободного программного обеспечения, получению прибыли от совместных инвестиций и многому другому.
  3. Аватар для tenzing
    три кита нашего времени: аутсорсинг, дауншифтинг и краудфандинг
  4. Аватар для tenzing
    Минуты нежности нужно было ценить, поскольку для Дианы они были не очень характерны. Я улегся рядом. Впрочем, когда вскоре пришла Рита, мы уже чинно сидели за столом.


    9


    Тунец подкрадывался всё ближе и всё незаметнее, и программу нужно было учить всё срочнее, так как она, увы, ни разу не игралась со времен Училища им. Пифагора. Я позвонил знаменитому и популярному композитору Серебрякову, - поболтать и поделиться чем-то хорошим.
    - Павел Владимирович! – сказал я.
    - А, Виталик! – его памяти и вниманию можно было позавидовать – не исключено, что и поэтому тоже он стал знаменитым популярным композитором.
    - Да, это я. – сказал я. – Очень рад Вас застать. Вы не заняты?
    - Ты сейчас в Генделе? – утвердительно ответил он, иначе мог бы сразу с радостью сказать: «Да, я занят!». Это было в порядке вещей, и обижаться было не на что.
    - Да, в театре! – отвечал я.
    - Видишь, не зря институт закончил!
    - Конечно, не зря! Спасибо Вам!
    - Ну что там?
    - Играю в «Осенних встречах». Концерты Гайдна и Гуммеля, но Гайдна передали Репяху.
    - Репях за границей, не переживай.
    - Уже нет (эту новость я не комментировал, поскольку сам еще не знал, к добру это или нет). Ему даже мой класс отдали! – сказал я без особых эмоций, поскольку сам не знал тоже, к добру ли и это. Репях, как педагог, конечно, намного более опытный. А иначе бы, я, правда, и не встретил Диану – пришла в голову мысль. Я немного растерялся.
    - О, ему еще ваш квинтет отдадут, чтоб ты и не сомневался!
    - Я не сомневаюсь, но его придется собирать заново, так что это будет не совсем наш квинтет…
    - Без Днишева? Он тебе привет передает! Виделись, когда я был в командировке.
    - Спасибо…
    - Ты знаешь, он, на самом деле, очень доволен!
    - Я счастлив за него.
    - Ты не плачь! Давай, оперяйся уже! Что-нибудь придумаем…
    - Я не плачу.
    - Виталик, я побежал, правда. Отыграешь свои «Встречи», и я всегда за твои идеи. Пока!
    Немного двусмысленная реплика меня обескуражила, но, в общем, разговором я остался доволен. Мне пришла в голову мысль, что источником идей может послужить Диана – она очень горазда на разные выдумки. Или идея придет мне самому в голову во время очередного лежания с Дианой под холодными октябрьскими звездами. А пока нужно было учить концерт.
    Вечером состоялась несколько капустникоподобная встреча потенциальных участников «Осенних встреч». Мы с Дианой ехали с генерального прогона «Сильфиды», дрожа, как во время первого свидания – но уже, конечно, не от желания, а от близости «конца». При входе в фойе Президентского концертного зала меня практически сразу дёрнули бывшие коллеги по квинтету, туба Василий Васильев и тромбон Станиславский (Алексеев). Я смущенно помахал Диане ручкой, но она мне только подмигнула. Ей тоже было с кем поболтать.
    Приблизительно в центре всего собрания кучугур оркестрантов что-то активно объяснял Сцилло-Харибденский, на этот раз с успехом играя роль заботливого папочки. Я тут же устыдился своей иронии, поскольку сам Харибденский не раз не на словах помогал музыкантам – и, конечно, не мне одному. Чуть дальше, одетый в синий свитер и совершенно замученный, стоял ректор Юровский, которому на днях приходилось переквалифицироваться из активного хозяйственника во вдумчивого музыканта. Юровский разговаривал с нашим дирижером Ивановым, по лицу которого было видно, что с Юровским он спорить и не собирался и видел концерт точно так же, как его видел тот. Мне взгрустнулось, поскольку назначение нам такого дуба как Иванов было явно воспитательно-организационным моментом, так как мы все явно распустились и с нами надо строже. На Иванова вообще-то было грех жаловаться, но с ним было ужасно скучно и напрочь отсутствовало то ощущение полёта, которое непременно сопровождало все появления бывшего дирижера Фелештинского. Все эти грустные мысли развеяло внезапное появление Марины Флинт, страшно активной, с теми же холодными глазками, которые указывали, что в ближайшие полгода у нее был серьезный роман только со скрипкой. Марина перебрасывалась взглядами и подмигиваниями со знакомыми и наконец совсем неподалёку от меня они с Дианой столкнулись. Завязался милый разговор старинных подруг, в течение которого Диана поглядывала на меня и и демонстрировала Марине жесты, которыми рыбаки часто показывают размер пойманной рыбы. Марина хихикала, совершенно на меня не глядя, но несомненно держа в поле зрения. В ответ на милые Дианины провокации я обнял за талию находившуюся рядом Олю Свиблову и осторожно погладил ей волосы. Оля смеялась, поскольку лет с семнадцати была замужем за одним и тем же мужем и в порочащих себя связях никогда замечена не была. Мы подошли к большому кофейнику, заботливо принесенному ректором Юровским.
    - У тебя прелюдии? – спросил я Олю.
    - Да, с органом. Очень интересная программа. Я сделала много новых транскрипций, - слова Оли совершенно не звучали хвастовством.
    Я рассказал о себе.
    - Да, забавно, - немного вздохнула Оля, узнав информацию о Репяхе. Тот любил всех переделывать и перепиливать по своему видению, а Оле это не очень подходило, поскольку она давно была взрослым самостоятельным музыкантом и поступила в институт, скорее всего, из-за диплома. Она сама могла преподавать не хуже Репяха.
    - Ну что ж ты поделаешь, - сказала Оля, - лишь бы этой показухи было бы меньше. Устаешь от этой суеты.
    - Ради Бога. Баба с возу – кобыла в курсе дела. Лишь бы организовано всё было удачно и красиво, это правда.
    - Жизнь артиста…
    Мы еще пообнимались с Олей, вызвав смешки окружающих, и поговорили о ее детях.
  5. Аватар для tenzing
    ВЛАСЯНИЦА — ВЛАСЯНИЦА, ы, жен. (стар.). Грубая волосяная одежда монаха, отшельника, ведущего аскетическую жизнь. Покрыть себя власяницей. Толковый словарь Ожегова. С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова. 1949 -1992 …
  6. Аватар для tenzing
    ФАНФИК (также фэнфик; от англ. fan «поклонник» и fiction «художественная литература») — жанр массовой литературы, создаваемой по мотивам художественного произведения его поклонниками, обычно на некоммерческой основе (для чтения другими поклонниками). Фанфик основывается на каком-либо оригинальном произведении (как правило, литературном или кинематографическом) и использует его идеи сюжета и/или персонажей. Фанфик может представлять собой продолжение, предысторию, пародию, «альтернативную вселенную», кроссовер («переплетение» нескольких произведений) и так далее. Фанфик — разновидность творчества поклонников популярных произведений искусства, так называемого фан-арта в широком смысле этого слова.
    Авторов фанфиков принято называть фикрайтерами либо фанфишерами.
    Википедия
  7. Аватар для tenzing
    7


    Рано утром прозвенел телефонный звонок. Это был Сцилло-Харибденский, и речь шла об «Осенних встречах».
    - Ты знаешь, что у тебя в программе?
    - Знаю. Гуммель и Гайдн.
    - А вот и … не совсем так, - на ходу исправился Сцилло-Харибденский. – Гайдн у Репяха.
    - Да ну! – сказал я.
    - Ну да, - повторил Харибденский. – Артист семь лет отсутствовал в родной стране.
    - Детский сад, вторая четверть, - сказал я. – Школьный смотр художественной самодеятельности.
    - Ты не умничай тут. Чтоб через неделю концерт был готов! Командовать парадом буду я, ха-ха!
    - Поздравляю Вас, Анатолий Николаевич! А почему не Иванов?
    - И всё-то ты хочешь знать. Надо так!
    - Понятно.
    - Ты не шути со мной! Чтобы всё было в ажуре. Ты знаешь, как мне уже мозг вынули?
    - Догадываюсь.
    - То-то же. Давай, к чёрту!
    Диана недовольно зашевелилась в кровати.
    - Кого это несет в такую рань?
    - Сцилло-Харибденского. Программа «Осенних встреч».
    - Ой…. Ты в курсе, что я еще в Бранденбургских и Второй сюите Баха?
    - Ну да. Кому же еще? Солистка Театра имени Генделя – народу!
    - Это всё не так смешно, как кажется. Я уже здорово подзабыла. Когда-то «Шуточку» пять раз играла на «бис».
    - Не страшно. За месяц можно вспомнить.
    - Да, если б еще не было театра.
    - Тебя не будут освобождать?
    - Нет, как и тебя. С какого дива? Хорошо тебе – один концерт…
    - Наверное, я еще во Втором Бранденбургском. Харибденский забыл.
    - Харибденский ничего не забыл. Там девчачий состав. Труба – Оля Свиблова.
    Я захохотал. Это была та самая трубачка, вздумавшая, как Ломоносов, в сорок лет стать студенткой. Впрочем, в ее творческих потенциях никто не сомневался, поскольку за свою жизнь она переиграла весь возможный и невозможный репертуар.
    - А знаешь, кто скрипка? – продолжала Диана.
    Я не хотел поднимать этот вопрос, поскольку догадывался. Хотя Марина Флинт и не была солисткой Театра имени Генделя, полагать, что она пропустит «Встречи», было бессмысленным. Я решил осторожно прозондировать почву. Диана перевернулась на живот и подперла рукой подбородок. Пальцами противоположной руки она постукивала мне по грудине.
    - Флинт, что ли? – прикинулся шлангом я.
    - Точно! – глаза Дианы округлились. – А ты с ней знаком?
    - Знаком…
    - Близко? – лукаво посмотрела Диана.
    - Достаточно…
    - Ничего себе! – глазам Дианы уже было тесно в орбитах. – Кто бы мог подумать!...
    - А что тут такого? Дело житейское.
    - Ты недостаточно осведомлен о том, как она устраивает свою личную жизнь. Это в основном селебрити.
    - Это на виду. А в жизни, видимо, еще существуют темные лошадки, - улыбнулся я.
    - Да, от Мариши многое можно ожидать… Ты все еще любишь ее? – теперь шлангом прикинулась сама Диана.
    - Перестань. Я здесь, с тобой, а люблю – ее?
    - Любовь так быстро не проходит, особенно к такой девушке.
    - Я не хочу слушать эти глупости!
    Такой ответ был Диане явно в масть. Она уже пыталась пробовать свои коготки. Но не на того напала. Диана так виртуозно скрывала свою ревность, что больше ни этот вопрос, ни подобные не поднимались.
    - А вот откуда ты ее знаешь – интересно, - перевел стрелки я.
    - Учились вместе.
    - В смысле?? Разные же совершенно специальности.
    - Мы в одно время учились в консе. И, кстати, первым нашим ансамблем был Второй Бранденбургский. Там и познакомились.
    - М-да. Наш город N – большая деревня.
    - Мы и сейчас дружим. Соперничать, слава Богу, не можем, поскольку, как ты верно заметил, совершенно разные специальности.
    - Ну и отлично. Перемоете мне косточки на досуге, если я удостоюсь такой чести.
    - Что б ты не сомневался!... Зря, конечно, ты бросил такую девушку.
    Когти загонялись в меня всё глубже. Такая топорная провокация подразумевала простой, как угол дома, ответ.
    - Тогда б я не встретил тебя!
    Диана прильнула ко мне, но всего на пять минут. Игра, однако, не закончилась – когда я потянулся к Диане, чтобы и ей сделать приятно, она спокойно пролежала минуты три, а потом заявила:
    - Давай потом. Я волнуюсь.
    - Я тебя успокою.
    Диана как-то недовольно мурлыкнула и продолжала оставаться равнодушной. Впрочем, она всегда умела разрядить обстановку.
    - Свари, пожалуйста, кофе. Пора бы и подниматься.
    Мне было немного больно, но потом стало приятно (как в анекдоте). Диана прекрасно умела вести себя и чередовать укусы с поцелуями. Я вдруг понял, что она это делает не специально, чтобы дразнить меня и поддерживать огонь, - такова ее натура. Всё равно это намного лучше, чем быть равнодушной и заводить шуры-муры по каким-то другим причинам, кроме взаимной симпатии. Я на минуту подумал, чем бы я мог быть выгоден, но на ум не пришло ничего, кроме хорошего отношения ко мне Сцилло-Харибденского и других представителей администрации, и возможности этим отношением воспользоваться. В отношении Дианы я эту мысль сразу отбросил как изначально бредовую. В её искренности я не сомневался.
    Диана, одетая, уже сидела за столом. Я налил кофе.
    - Мне нужно домой, заниматься, - сказала она.
    Коварство и любовь продолжали чередоваться:
    - Поехали ко мне! Послушаешь. Сам, если хочешь, позанимаешься.
    - Спасибо…




    8


    - Интересно, где это Ритка? – спросила Диана, когда мы оказались в её квартире.
    - А она встречается с кем-нибудь? – высказал предположение я.
    - Наверное… Хотя я ничего об этом не знаю.
    Я не стал развивать тему взаимоотношений матери и дочери и решил быть полезным, раз уж меня пригласили.
    - Давай я достану тебе партитуру! – предложил я.
    - Ой, спасибо! Она на самой верхотуре. Еще и на книжках лежит, горизонтально.
    Я влез на стремянку и достал розовую книжицу – Вторую оркестровую сюиту И.С. Баха.
    - Ты знаешь, я, кажется, немного помню Рондо – сказал я.
    - Это же надо, какой ты многофункциональный, - засмеялась Диана. – Пожалуйста! – она собрала флейту и протянула мне.
    Я сыграл с одной ошибкой. Диана пропустила ее мимо ушей и восхищенно смотрела на меня. Глаза ее горели.
    - Молодец! – заключила она. – У тебя красивый звук как для не специалиста. Я тебя обучу еще чему-нибудь.
    - О, не сомневаюсь. Завидую твоему опыту!
    - Дай сюда! – шутливо прикрикнула Диана. Я вернул ей флейту.
    Вместо ожидаемой «Шутки» Диана заиграла Полонез. Я уселся на стул и стал слушать, закрыв глаза, забыв, что это любимое поведение слушателей не Дианы, а Марины.
    - А вот я на трубе совершенно не умею.
    - Еще чего не хватало! У тебя губы такие нежные, надо беречь.
    Диана немного прикрыла глаза. Намек был прозрачен. Я обрадовался, что утренняя полушутливая пикировка то ли забыта, то ли отложена.
    - Ну вот видишь, всё ты помнишь наизусть. Нет повода волноваться! – приблизился я к ней. Диана молчала, менялась лишь частота ее дыхания.
    - Слушай, полежи со мной, - сказала она после.
    Минуты нежности нужно было ценить, поскольку для Дианы они были не очень характерны. Я улегся рядом.
  8. Аватар для tenzing
    6

    Работа затягивала. Репетиции, прогоны, исполнения. Иногда мы с Дианой попадали в разные связки, и тогда я приходил вечером ее встречать. Нами уже никто не интересовался. Изредка Диана оставалась у меня, поначалу смущенно усаживаясь на стул и ожидая, что я ей преподнесу, а потом стала чувствовать себя более уверенно. Мы не ссорились, и Диана была слишком умна, чтобы делать попытки хозяйничать в моей квартире. Впрочем, однажды она подарила мне теплую кофту, которая мне очень подошла. Всё же мы были очень осторожны друг с другом, учитывая наломанные каждым в прошлом дрова. Никто не хотел снова ощутить боль. В Диане чувствовался опыт и хватка – ей виртуозно удавалось сочетать своё руководство и даже небольшое доминирование, осторожность при вторжении в личные сферы и вышеупомянутую беспомощность ребенка. Всё это страшно мне нравилось, поскольку появлялось и чередовалось абсолютно непредсказуемо. Вскоре я узнал, что Диана совсем не ранняя пташка, а так же, как и я, любит засиживаться по ночам и даже кататься на машине. В тот день мы с ней не пересекались, и она подкатила вечером к моему дому часам к двенадцати ночи.
    - Поехали кататься! – предложила Диана. На заднем сиденьи лежали термос и какое-то одеяло, похожее на подстилку. Диана была одета по-походному – синяя кофта и джинсы. В таком виде она часто являлась на репетиции. Волосы на этот раз были сколоты сзади. Она была очень красива.
    Мы пролетели промышленный район Приорку и направились к Нижегороду, где находились плотина и Борисовская ГЭС. Выше плотины было Борисовское водохранилище, называемое «морем». На берегу Борисовского моря рос сосновый лес и шла длинная узкая асфальтовая дорога. Летом здесь часто селились в палатках туристы-дикари. Чуть выше располагался яхт-клуб города N. Дорога несколько отдалилась от берега, и Диана заехала на полянку. Мы вышли. Очень ярко горели звёзды. Было тихо и безветренно. Диана достала плед а-ля подстилка и постелила на траву. Я взял термос, где оказался крепкий чай. Мы по очереди пили из крышечки, служившей стаканом. Диана вскоре улеглась, оставив согнутыми торчащие вверх колени, на которые оперся я.
    - Я знаю созвездия! – заявила она и стала перечислять мне в том числе и те, о которых я уже забыл.
    - У меня в детстве был телескоп…
    - И у меня! Родители подарили.
    - А я сам делал. Из газет и очковых стекол.
    - Представляю, какие там были аберрации, - засмеялась Диана.
    Я улегся рядом. Диана была в очень хорошем расположении духа и вспоминала истории из своего детства.
    - А ты училась на блокфлейте? – спросил я.
    - Нет. Я сразу на поперечке. С десяти лет.
    - Потом училище?
    - Да. Всё, как положено. Потом консерватория.
    - Ты играла соль-мажорный концерт Моцарта?
    - И буду играть на «Встречах», - Диана прыснула. Концерт входил в обязательную программу даже училища, и вопрос был глуповат.
    - Я тебя помню по «Лючии ди Ламмермур». Ты там солировала. Вместе с Лючией, - засмеялся я.
    - Да ты что! – глаза Дианы загорелись. – Ты такое помнишь? Я тогда студенткой была. И беременной, - засмущалась она.
    - И конкурс выиграла, - добавил я. – О тебе много говорили. Самая молодая солистка в театре.
    - Ха-ха! – сказала Диана. – Давно это было. Зачем ты напоминаешь мне о том, что я когда-то была молода? – она легонько хлопнула меня по виску.
    - Прости. Ты и сейчас молода.
    - Ой, - выдохнула Диана, смеясь. – Ты плохо умеешь льстить.
    - Я и не пытаюсь. Я правда так думаю.
    - Если ты действительно хочешь мне польстить, поговори со мной о Маргарите. Расскажи, какая она умная и трудолюбивая.
    - Не смоневаюсь, - ответил я. Тоже флейта?
    - Ну да.
    Спрашивать, учится ли Маргарита в десятилетке, было бы лишним, а об участии в конкурсах – могло быть болезненным. Диана бы сама заявила.
    - Она на тебя не совсем похожа, - вставил не очень удачную фразу я. Но Диана сейчас была слишком весела, чтобы цепляться к словам.
    - Да. Она похожа на отца.
    Я замолчал, понимая, что если Диана захочет, она сама расскажет об отце своей дочери. Но молчала и она. Мы пялились в ночное звездное небо. Диана положила руку мне на живот. Она напевала тему из моцартовского концерта, щелкая пальцами противоположной руки.
    - Концерт сложный?
    - Да нет. Это всё бабьи разговоры. Концерт как концерт. Можно хорошо сыграть, а можно и плохо. Но там ничего сложного нет на самом деле.
    Мне нравилась Дианина уверенность. Она очень редко даже жаловалась на кого-то, в основном представляя всё как «события и факты прошедшей недели». Если бы Диану встретил Волк Ларсен, он бы заявил, что в ней полно «закваски». Сама себе хозяйка, спокойная, надежная, в меру взбалмошная – она мне такой ужасно нравилась. Я лежал и думал, что будет дальше.
    - Метеор! – крикнула Диана, но было уже поздно: я его не заметил.
    Какие-либо предложения по изменению нашего гражданского состояния от меня были бы явно лишними. Диана была столь искренней, что без смущения заявила бы обо всём сама. Но она молчала.
    Назад машину вёл я, поскольку Диану уже начало клонить ко сну. Мы поехали ко мне, так как у Дианы в квартире была Маргарита.
    Обновлено 14.04.2019 в 12:23 tenzing
  9. Аватар для tenzing
    5


    Мы с Мариной стали встречаться, а я, победоносно глядя на Днишева, держал на языке слова, что даже такие умные и опытные люди могут ошибаться. Слова Темирболата Темболатовича начали сбываться, увы, не сразу и очень постепенно, усыпляя мою бдительность. Тогда я не знал, что Марине просто хотелось отдохнуть, забыться в чьих-то объятиях, и я вполне подходил на роль такого рекреационного объекта. Когда Марина отдохнула, она вернулась к работе, не забыв натереть до блеска зубы хищника. Пару ухватов перепало и мне.
    Я вспомнил ее глаза в тот день расставания – конечно, расстаться и не видеть друг друга совсем мы не могли, поскольку часто пересекались по работе. Так вот, ее глаза были совершенно холодными и даже несколько усталыми. Я знал, что никакого возврата не будет просто потому, что мы отталкиваемся, как одноименные заряды – одноименные своей гордыней. Это был довольно сильный удар по моему самолюбию, также я остался без поддержки Темирболата Темболатовича, уехавшего за границу, и квинтет «Глория», увы, развалился. Я сидел и наливал валерьянку директрисе Дома камерной музыки – она страдала повышенным давлением. Было крайне неприятно чувствовать себя тем, который не смог. Настасья вышла замуж на пятом курсе и ушла в декрет, валторнисты Театра имени Генделя оказались силшком прошенными, тромбон и туба часто ездили по халтурам отдельно, а студент, взятый второй трубой, не очень хорошо тянул репертуар. Нас стали обидно называть «шарашкиной конторой». Я позвонил за границу Темирболату Темболатовичу.
    - Этого я и боялся, - вздохнув, сказал он.
    - Что же делать?
    - Ничего. Иди своей дорогой. Всё как-то образуется. Извини, я уже не могу с вами няньчиться. Я немолод и сильно устал. Своё теплое местечко я вполне заслужил. Тебе уже нельзя быть на вторых ролях, поэтому ищи себя в чем-то другом.
    В голосе Днишева было много разочарования. Больше всего он был недоволен тем, что я его не послушался, и это, как он и опасался, сказалось на моей карьере.
    Я и стал искать себя в чем-то другом – почему-то мне казалось, что я смогу хорошо преподавать. Я пошел на прием к Сцилло-Харибденскому.
    - В консерваторию ты не попадешь. Но можно в Институт музыки имени Пифагора. Там будет у тебя ассистентура-стажировка, а через год дадут класс. Ты его, кстати, закончил? Серебряков (популярный композитор) так тянул туда тебя. Ты его послушался?
    - Да. Правда, заочно окончил.
    - Не страшно. Есть опыт преподавания?
    - Да нет…
    - Плохо. Может, для начала в школу пойдешь? Хотя нет. Постараемся дать тебе хороший класс. Ты только не подведи! Если что, сразу ко мне. Сделаем всё, что можем.
    Сцилло-Харибденского я не подвел. Популярный композитор Серебряков относился ко мне хорошо, поскольку помнил еще по училищу им. Пифагора. Один мой студент выиграл международный конкурс. Он плакал, а с ним плакал и я. Мне хотелось, чтобы в такой момент меня видел Темирболат Темболатович и убедился, что из меня что-то да вышло. Вместо Днишева, однако, мне снова пришлось повстречать Сцилло-Харибденского.
    - Значит так… Из Театра имени Генделя сейчас многие уволятся. Готовься, будешь играть конкурс, там до сих пор официально нет концертмейстера медных духовых.
    Конкурс я отыграл. В комиссии были тогдашний главдир Фелештинский, и.о. концертмейстера медных духовых Коля-тромбон (Н.М. Ходоров), какая-то тётя из художественной части (один из режиссеров) и, как ни странно, Диана. Я не исключал той возможности, что Диана еще тогда присматривалась ко мне, а на конкурс могли придти любые посетители, особенно духовики.
    На этом моя преподавательская карьера окончилась, и меня провожали студенты, снова со слезами на глазах. Класс отдавали вернувшемуся из-за границы профессору И.М. Репяху, главный принцип которого был не мешать студентам самостоятельно заниматься, поскольку лицо, получающее высшее образование, само довольно зрелое и самостоятельное. Класс был весь из школы-десятилетки, и студентам предстоял тяжелый путь к самостоятельности творческого роста. Одна студентка была выпускницей училища, правда, ей было лет сорок. Профессор Репях ею гордился и назначил «старостой». Студентка-переросток, впрочем, хорошо знала литературу, и на роль «мамочки» вполне подходила. Звали ее Оля, и все ее называли почему-то на «ты». Она успела переиграть во всех духовых оркестрах города N.


    Из полусна воспоминаний меня вывел внезапно прозвеневший звонок. Я схватил трубку.
    - Привет, профессор! – это была Диана. Она шутила по поводу моего не совсем удавшегося преподавания в Институте музыки им. Пифагора.
    - Да!
    - Звезда! – засмеялась Диана. – Приходи ко мне, я уже отзанималась.
    Повелительский тон Дианы мне напомнил неудачный опыт с Мариной Флинт. Диана, впрочем, была довольно кокетлива и женственна, чтобы умело играть роль беспомощного ребенка, когда это было нужно. Делала она это искусно и поэтому очень естественно. С зубами и когтями я познакомился чуть позже.
    Через пятнадцать минут я был в кабине лифта, где еще несколько часов назад начинались предварительные ласки. Номер квартиры Дианы был хорошим – 37. Дверь открыла хозяйка. В глубине фойе сидела молодая девушка лет пятнадцати.
    - Моя дочка Маргарита, - представила ее Диана. – Ладно, беги! – и смущенная девушка покинула квартиру, оставляя нас с Дианой наедине.
    Тогда Диана использовала свой любимый прием – брать за руку и вести, куда надо. Так мы оказались на кровати. Диана была сверху, и ее каштановые волосы падали мне на лицо.
    - Не могу найти заколку, - жаловалась она.
    - Ну и Бог с ней!
    Так как мы были уже более-менее знакомы, всё прошло более уверенно и оттого с бОльшим притяжением друг к другу. Мне понравилось, что потом она устроилась у меня на плече, как ребенок, несмотря на свои лидерские замашки. Я гладил ее руки и переплетался с ней пальцами. Взгляд ее выражал чувство глубокого удовлетворения, по при этом был очень добрым.
    Дочь Маргарита вернулась ближе к ночи и завалилась спать на диван. В квартире лежал свет уличных фонарей и периодически двигался свет проезжавших машин. Мне было хорошо, и практически удавалось не думать о Марине.
  10. Аватар для tenzing
    - Такси, такси! – махнула рукой Марина, когда мы вышли на улицу Склерофимовича.
    Машина с зеленым огоньком остановилась. Я открыл дверь, и Марина нырнула в глубину дивана. Уселся и я.
    - Улица Артиллерийская, - скомандовала Марина. Я обнял ее и захотел поцеловать.
    - Не надо, - чуть отстранилась Марина. Мне еще немного больно. Давай посидим так просто.
    Она положила на меня свою голову, я ее обнимал и гладил по плечу. Марина всплакнула, я гладил ей волосы.
    - Устала просто, - пыталась объяснить она. – Много нервов!
    - Да, куда же нам без этого! – я расплатился с водителем. Мы стояли у Марининого крыльца, и наступила та самая неловкая пауза. Я чувствовал, что девушка мне доверяет, и не хотел наглеть. Марина, видимо, вела речь о своем последнем разрыве. Об этом даже писали в бульварной прессе. Я взял Марину за руку и смотрел ей в глаза.
    - Давай сегодня пожелаем друг другу спокойной ночи! – предложила она.
    - Спокойной ночи! – я сжал ее руку, игравшую так виртуозно еще пару часов назад.
    Она прикоснулась своими губами к моим, и я почуствовал сладкое и горячее. Это продолжалось достаточно долго и с энтузиазмом. В завершение он погладила меня по волосам.
    - Спокойной ночи! – Марина исчезла за дверью. Я не знал, где расположено ее окно, но смотрел на зажегшийся вскоре свет в одном из них. Оно было на втором этаже.
    Это произошло у нас во время официального визита президента в Японию. Мы отыгрались и долго, почти до утра, катались на метро. В номер к ней пришли совершенно возбужденные и без сна в глазах. Она вела себя так, будто мы сто лет были знакомы, и только и делали, что занимались этим. Я был поражен. После Марина почти сразу заснула, и я не решился будить ее. Пришлось отложить на утро.
  11. Аватар для tenzing
    Воспоминания тянули меня дальше, и в свой заслуженный после исполнения выходной я предался им без остатка. Я обожал наблюдать, как спит Марина: она рано засыпала и рано просыпалась, в то время как я, полуночник, долго еще ворочался. Марина мне казалась заснувшей кошкой – до того расслабленным и естественно разбросанным для встречи отдыха казалось ее тело. Спала она голой, укутываясь теплым одеялом, из-под которого никогда не торчало ничего, кроме головы. Приставать к ней было бессмысленно – для этого существовали другие часы и другая обстановка. Сну Марина отдавалась так же самозабвенно, как и другим вещам в своей жизни.
    Марина дышала очень легко и неслышно – только с приходом быстрых фаз сна она иногда вздыхала, а веки, под которыми двигались глаза, начинали дрожать. Я всё время пытался представить, что снится Марине, и являюсь ли, например, я действующим лицом ее снов. Но Марина об этом молчала, ссылаясь на забывчивость. Больше всего в жизни Марина любила, конечно, не меня, и даже не себя, а свой успех. Ей нужно было внимание тысяч слушателей. Больше всего она любила тех, кто, закрыв глаза, не смотрел на нее, а внимательно слушал ее звуки. В этом она часто мне признавалась. Поэтому несомненно, что в ту ночь ей снился Конкурс имени Беринга и она сама – девочка в белом платье, всех покорившая и за всё обязанная только самой себе. А может быть, ей снился тот вечер теплой весной, наше знакомство и поцелуй, подаренный на прощанье, перед тем как она целомудренно отправилась спать за дверь своей девичьей квартиры.
    Тогда я работал второй трубой в брасс-квинтете «Глория». Наш создатель и руководитель Т.Т. Днишев хорошо ко мне относился и многому учил – в основном, как жить и работать, хочется сказать, «по-ленински». Опытный и талантливый музыкант, хороший организатор, он руководил и добивался всего, что планировал, проявляя восточно-византийскую дипломатию и отеческий подход к своим подчиненным. На рубеже византийской дипломатии и отеческого подхода были организованы вечера в Президентском дворце. Присутствовали, естественно, сам президент (позапрошлый) с супругой, высокие (на то время) гости – например, тот же посол Бермудских островов и десятка два бабушек-меломанш «из народа» по специальным приглашениям. Также часто заходили Сцилло-Харибденский, ректор консерватории Юровский, профессор скрипки Файг и другие официальные лица. Иногда эти заслуженные деятели приводили своих студентов – в основном, чтоб их покормить, а Файг – полюбоваться своей красавицей-ученицей Мариной Флинт. Она со своим «Михайловским», конечно, тоже была приглашена. «Михайловский», собственно, тогда и получил своё название, то ли в честь Михайловского собора, рядом с которым находился Президентский дворец, то ли, как утверждали злые языки, в честь также находившегося неподалеку ресторана «Михайловский», куда мы, стесняясь ужинов во дворце, отправлялись покушать после концертов.
    Марина, по привычке носившая черное, на эти концерты надевала тонкое белое платье – вроде бы, по личной просьбе президента. В тот вечер была красивая академическая программа – мы играли И.С. Баха и Вивальди, а Темирболат Темболатович переложил двойной скрипичный концерт Баха для брасс-квинтета. Мы играли его сразу после «Михайловского», и все улыбались – получилось забавно.
    Платье было Марине почти по щиколотку, а на ногах легкие ботиночки – в те дни мая часто бывали грозы, и мы шли к ресторану, смеясь и перепрыгивая через лужи, а я смотрел на ножки Марины впереди. Она шла, часто прыская со смеху, под ручку со своими подружками-компаньонками по «Михайловскому». На нас, шедших сзади, они не оборачивались и не смотрели. Мы шли полным составом – трубы Темирболат Темболатович и я, валторна Настасья – студентка 3-го курса консерватории, часто смеющаяся по поводу и без, и два артиста Театра имени Генделя – тромбон Алексеев (называемый поэтому Станиславским) и туба Василий Васильев.
    Зашедши в здание ресторана «Михайловский», мы расселись в зале довольно далеко друг от друга – «Глория» и «Михайловский». Это были взаимные смотрины – познакомиться ближе нам предстояло после пары-тройки тостов. Настасья не успокаивалась, без устали болтая о концерте Росетти ми бемоль мажор, который ей предстояло играть на экзамене и который был очень сложным. Васильев и Станиславский обсуждали любимую тему – ситуацию в театре. Темирболат Темболатович мечтательно смотрел вперед, полный новых планов. Я неотрывно следил за Мариной.
    Уселись и выпили по рюмке. Поговорили о планах на будущее – что будет в Доме камерной музыки, официальным коллективом которого мы являлись, и светят ли нам какие-то «халтуры». Для меня это, как не стыдно сейчас признаваться, было тогда не столь важным – я смотрел на Марину.
    - Ты куда? – спросил Днишев.
    - Пойду познакомлюсь с девчонками. Нехорошо так сидеть, как засватанные.
    - С Мариной? – всё знал наперед Темирболат Темболатович.
    - Ну конечно. С ней – в первую очередь.
    - Ты не будешь с ней, - внезапно сказал Днишев.
    - Это еще почему? – выпалил я.
    - Ты ее не потянешь. Не ты один пытался.
    - Посмотрим, - заносчиво сказал я. Это еще вопрос, потянет ли она – меня. – Я улыбнулся.
    - Смотри. Потом будешь страдать.
    - Ничего. Это моё дело.
    - Я не хотел бы, чтоб это сказывалось на твоей работе. Во всяком случае, пока ты работаешь у меня. Хочешь повторять чужие ошибки?
    - Да что, собственно, в ней такого? – уже смеялся я.
    - Ты не видишь? Она королева. С такой ужиться невозможно. Пытались, в том числе и короли.
    - Хорошо, я буду ее вассалом, - смеялся я.
    - Не получится. Я, собственно, прочу тебя на своё место, поскольку не исключаю возможности отъезда. Ты не будешь при ней мальчик-паж, но ты ее и не сломаешь. Вы оба слишком гордые, чтобы быть вместе.
    - Темирболат Темболатович, - сказал я, демонстрируя недовольство, - я могу Вас оставить?
    Днишев не ответил и уже не смотрел на меня.
    Подойдя к бару, я заказал бутылку шампанского и пошел знакомиться. Девушки, увидев меня, захихикали. Марина смотрела на меня очень мило. Я воодушевился тем, что она тоже мной явно интересовалась, и рассказал ей о видеозаписи Конкурса имени Беринга, где я впервые ее увидел. Марина рассмеялась.
    - Мне было тогда так холодно!... Я дрожала – не от страха, а от холода. Наконец нашлась какая-то пелерина – меня закутали. Стало теплее!
    Я уже сидел рядом с Мариной. Мы смотрели друг на друга, восхищенные, веселые. Торжественно оглянулся на Днишева, но тот обсуждал производственные вопросы с брасс-квинтетом.
    - Слушай, давай удем отсюда, а? – Марина прочитала мои мысли. Я взял ее за руку.
    Девушки «Михайловского» обсуждали вторые роды первой виолончели и то, когда она сможет быть у станка. Марина ушла вроде бы уединиться, но сама резко поменяла курс в направлении гардероба, набросила платок и ждала меня у выхода. На Михайловской горе нас настигли порывы ветра, и я попытался одеть Марине свою куртку.
    - Ты простудишься, - с жалостью сказала она. Но куртку надела, а на меня набросила свой платок. Мы вышли к смотровой площадке над обрывом реки Борис. Дул хороший ветер, и я обнял Марину, укрывая ее.
    - Посмотри на огни левого берега, - сказала она. – Интересно, кто там живет?
    - Витольд Павлович, - сказал я.
    - Это еще кто? – Марина смеялась. Внезапно начал греметь салют – кто-то что-то праздновал.
    - Это в честь нас салют?? – хохотала Марина.
    - Ну конечно!
    - Правда??
    Наши губы были совсем рядом, и она поцеловала меня – быстро и как бы в шутку. Продолжала смеяться.
    - Поедем ко мне? – предложил я.
    - Ну-ну-ну, - смеялась Марина. – Давай не так быстро!
    Как ни странно, но ветер после салюта стих, и мы бродили по кручам над Борисом. Горели белые фонарики.
    - Ты знаешь, что мне представляется? – спросил я.
    - Что же? – глаза Марины заблестели.
    - Шестой Бранденбургский, вторая часть. Это всегда, в старой части города N. Только фонарики должны быть у старых зданий.
    - Ой, а мы играли все Бранденбургские! – сказала Марина. Третий и Шестой даже записали.
    - Ты на скрипке с трех лет?
    - Да ну что ты! С пяти… Я совсем не была вундеркиндом, как все считают.
    - Ну да. Ты еще тогда была большим музыкантом! – повторил я шутку П.С. Столярского о Давиде Ойстрахе.
    - Ну что ты… Я была довольно заурядной посредственностью.
    - Что же тебя простимулировало? Ты влюбилась?
    - Угадал… Он был на десять лет меня старше, играл в Гос.оркестре. Он приходил к нам на экзамен дирижеров-второкурсников, играл концерт Сибелиуса…
    - А как его звали?
    - Руслан.
    - Ну и что?
    - Да ничего. Я была безответно влюблена, он ни о чем не догадывался. Знали только я и Файг. И он решил использовать любовь в педагогических целях. Приятное с полезным. Получилось. Я на Беринге тоже играла концерт Сибелиуса и многое взяла у этого мальчика… - Марина улыбнулась, вспоминая дела давно минувших дней. Мы бродили по старому району города N – Сливкам.
  12. Аватар для tenzing
    3

    Дома было тепло и тихо. Осеннее солнце здорово нагрело стены маленькой квартиры, и я подумал о том, что совсем недавно собрался уж окончательно завести кошку. Вместо этого завелась Диана, и кошка, если б я ее завел, скучала и голодала, особенно в первые месяцы. Затею пришлось отложить.
    Слова Сцилло-Харибденского несколько растревожили душу, и я, улегшись на кровать, предался воспоминаниям. Марина Флинт была хорошей, талантливой скрипачкой, в 18 лет выиграла Конкурс имени Беринга, проводившийся на острове Баранова в Беринговом море. Тогда она была совсем ребенком, но вскоре начала быстро взрослеть. Сказывались задатки несомненного лидера. Закончив консерваторию по классу профессора Ф.М. Файга, Марина тут же организовала камерный ансамбль «Михайловский» и начала успешную концертно-гастрольную деятельность. Ансамбль часто бывал за границей. Поэтому по степени влиятельности Марина довольно быстро догоняла самого Сцилло-Харибденского, за что была им неоднократно побиваема (в переносном смысле, конечно). Мы тогда жили вместе, и апофеоз не заставил себя ждать: однажды в 5 ч утра, как всегда, я проснулся от Марининого голоса, говорящего с трубкой:
    - Анатолий Николаевич? Доброе утро! Это Марина Флинт.
    До последнего мне хотелось верить, что это какой-то другой Анатолий Николаевич. Не тот. А тот, надо заметить, просыпался очень рано, так что звонок Марины совсем не был бестактностью.
    С той стороны провода ответили. Я, конечно, не слышал, но Марина передала мне содержание разговора, так что я его тут привожу (в общих чертах):
    - Да, это я.
    Анатолий Николаевич, как всегда, был немногословен.
    - Примите, пожалуйста, моё приглашение: дирижировать у нас, у ансамбля «Михайловский», 9-й симфонией Бетховена. Мы бы очень хотели с Вами работать. 29-го числа.
    Там немного помолчали.
    - Гхм… Ну, хорошо. Я согласен … эээ… в принципе. – (Анатолий Николаевич всё-таки не совсем еще проснулся). – Всего хорошего.
    То, как камерный ансамбль будет играть 9-ю симф. Бетховена, Сцилло-Харибденского абсолютно не интересовало. А это и не была его забота: весь день Марина просидела на телефоне, и вот буквально после обеда был сформирован оркестр, хор и приглашены солисты. Я весь день шатался по квартире, как собака, скучающая по ласке, и прочел несколько книг: библиотека у Марины была отличная. Наконец дошла очередь и до меня:
    - Виталик, - дружески взглянула на меня Марина, - я предлагаю тебе сыграть партию трубы.
    - Гхм… Ну, хорошо. Я согласен … эээ… в принципе.
    Марина оценила иронию: у нее все же была феноменальная память. Она улыбнулась (больше, чем другу) и обняла меня за шею тонкой рукой.
    Однако обижаться на последнюю очередь уделяемого мне внимания было некогда – наступил долгожданный час для поцелуев, и тут уж мы воспользовались им по полной, поскольку с минуты на минуту мог кто-то позвонить или даже нагрянуть. Как ни удивительно, но так и случилось. И кто бы это мог быть? – Сцилло-Харибденский. У меня отвисла челюсть. К счастью, мы с Мариной уже были довольно прилично одеты, поскольку такие визиты – вечером или даже средь бела дня, без предупреждения – для гостей Марины были нормой. Ну вот, она пошла открывать, а я, удалившись в комнату, стал наигрывать на трубе «Оду к радости».
    - Мариночка… Здравствуй, дорогая! – Сцилло-Харибденский был непривычно весел и разговорчив; видно было, что первый шаг навстречу со стороны Марины явно был ему в масть. Ну, а с другой стороны… не ему же делать этот первый шаг!
    В руках у него были цветы, подмышкой – бутылки: бренди и вино.
    - Ух ты! Молодец! – теперь это касалось меня. Положив трубу на табуретик, я принял из подмышки Сцилло-Харибденского бутылки, а он обнял меня за плечи.
    - Здравствуйте, Анатолий Николаевич!
    Марина пошла с цветами на кухню, я с Анатолием Николаевичем – в кабинет: столь важные гости обычно были принимаемы там. На круглый столик были поставлены бутылки, а вслед за ними появились три фужера для бренди и винный бокал: что выберет дама, пока было загадкой. Уселись. Я смущенно молчал, а Сцилло-Харибденскому того и надо было: забросив ногу на ногу, он с интересом рассматривал книжные полки.
    - Позвольте оставить Вас на минутку, - сказал я; нужно было помочь Марине с цветами и закуской.
    - Конечно-конечно.
    На кухне цветы поставили в вазу. Марина возилась с лимоном.
    - По-здрав-ля-ю! – прошептал я ей и чмокнул в щечку. На лице Марины буйным цветом цветилась Ода к радости. Ничто, ничто ей не доставляло такого удовольствия, как успех, как еще один шаг вверх по лестнице. Эх… . Однако же, она меня поцеловала в ответ и прошептала:
    - Иди к гостю…
    Я взял вазу и направился обратно. Сцилло-Харибденский не отрывал взгляд от книжных полок. Тут же за мной явилась и Марина, в руках тарелочка с нарезанным лимоном, вилки и маленький острый нож. Я быстро отрезал корки от лимонных полукругов и насыпал сверху сахарную пудру. Тут Сцилло-Харибденский по-кавалерски засуетился: встал, уступая Марине свое место в кресле с высокой спинкой, а для себя взял из-за стола Маринин рабочий стул.
    - Сядьте, прошу Вас, - Марина быстро восстановила статус кво. Теперь уже я предлагал ей своё место.
    - Делом займись, - прошептала она, чуть отстраняя меня.
    Я ухватился за бутылку вина.
    - Ой, мне тоже коньячку, пожалуйста, - предупредила Марина.
    Я поставил вино обратно, открыл бренди и разлил по бокалам. Все трое начали усиленно его греть, пока Сцилло-Харибденский, глядя в потолок, задумался над тостом. Впрочем, своей краткости он не изменил:
    - За успех!
    - За успех! – подхватили мы с Мариной.
    Тостующий влил в себя изрядную порцию напитка. Тостуемые переглянулись и сделали то же самое. Закусили лимоном, и я практически сразу обновил содержимое.
    - Вы же знаете, дорогие мои: я сейчас все больше работаю языком, а палкой – всё меньше. Какая прекрасная возможность! – тут Сцилло-Харибденский снова посмотрел в потолок, явно мысленно подолжая: «…для тебя, Марина!».
    Марина всё прекрасно поняла и посмотрела на меня.
    - Анатолий Николаевич! – (положение «принца-консорта» и начинающий действовать алкоголь дали мне право, как я посчитал, опустить в обращении «уважаемый», «глубокоуважаемый» и, тем более, «дорогой»). – Мы счастливы встречать вас здесь, очень рады и польщены Вашим согласием. За Вас, Анатолий Николаевич!
    Выпили. Марина, смущенная, раскрасневшаяся, ненадолго превращалась в естественную, немного сентиментальную девушку. Вспомнился конкурс им. Беринга и та старая видеозапись. Мадонна Мурильо. Слёзы навернулись мне на глаза – то ли от коньяку, то ли от собственной сентиментальности. Марина взглянула на меня и быстро пришла в себя. Повернувшись к рабочему столу, она схватила списки и подсела с ними к Сцилло-Харибденскому. Началось обсуждение. Я скучал и пьянел.
    … - За-ме-ча-тель-но! – отчеканил Сцилло-Харибденский. Не спавший всю ночь и безумно хотевший спать, я начал погружаться во мрак, но его слова вернули меня из забытья. Это значило, что нужно выпить и за Марину. Третий тост. Я разлил бренди по бокалам.
    - Мариночка! За тебя, за твои идеи! Счастья тебе, профессионального и личного, - по-отечески понизив голос, Сцилло-Харибденский напутственно взглянул на меня. Марина совсем смутилась, засмеялась, прижимаясь ко мне. Стали чокаться, хохотать.
    - А вот и закуска! – теперь и Сцилло-Харибденский захмелел и стал понемногу осваиваться. Он указал на несъеденный Мариной ужин на ее рабочем столе: огурец, морковка и какие-то листья. Я поставил тарелку на стол. Морковка была сырой, и предложить Сцилло-Харибденскому ее грызть я посчитал бестактным, поэтому нарезал огурец. Анатолий Николаевич с энтузиазмом захрустел и съел огурец без соли. Ужин окончился, Анатолий Николаевич признался, что пора бы ему и честь знать, и стал собираться. Я провел его до машины, где уже ждал водитель. На прощание он посмотрел мне в глаза, но взгляд его был слишком перегружен: была в нем надежда, было и сожаление, и неизвестность. А может, то была просто усталость: кто знает, сколько заноз из чьих мозгов было вынуто сегодня Анатолием Николаевичем, и сколько здоровья это ему стоило. Я тоже с грустью посмотрел вслед уезжающей машине. Проект проектом, но я сильно волновался за Марину.
    Вернувшись домой, я обнаружил Марину ждущей меня у дверей. Эта девушка могла одной безделицей стереть всё и влюбить в себя с чистого листа. Я взял ее на руки.
    - Давай спать. Я безумно устала. Уже выключила телефон.
    В спальне я уложил Марину, и она сразу отключилась. Мне оставалось только, как это часто бывало, осторожно уснуть рядом.
  13. Аватар для tenzing
    2

    Утром Диана выгнала меня, поскольку ей нужно было готовиться к «Жизели». Поболтавшись по театральному скверу им. Меринга, я вспомнил, как когда-то сюда бегал на свидания, и подумал, куда подевалось это время, что теперь я так просто сажусь в машину и еду к девушке домой вместе с ней. Я погрустил и съел мороженку, и представил, как Диана там дома учит партию. Почувствовав нежность, я присел на скамейку и принял позу кучера на дрожках. Ко мне подбежала собака – баварская гончая с красивой гладкой шоколадной шерстью и стала носом тыкаться в руки. «Эй, Гедвига, фу!» - выпалила молодая женщина несколько восточной внешности. Я как-то виновато улыбнулся и посмотрел на девушку. Постукивая карабином по бедру, она вся, выражая чувство глубокого удовлетворения, удалилась, а Гедвига побежала носиться по парку.
    Первые осенние дни в городе N радовали ясными солнечными утрами. Это было типично для октября, но вот такие деньки настали, октября не дожидаясь. Я щурился на солнце и думал, что я буду дальше делать с Дианой. Меня радовали ее ясность и искренность, но железная хватка руководителя несколько отпугивала – вспоминался прошлый не очень удачный опыт. Сквер им. Меринга кончился, и нужно было идти дальше.
    Дальше я направился к Консерватории имени Пржевальского, чтобы пообщаться с родным мне дирижером А.Н. Сцилло-Харибденским, здорово поспособствовавшим моему трудоустройству. Серое здание бывшей гостиницы «Европейская» выглядело мрачно. Арки широких окон нависали над головой. Поятнув на себя дверь с тугой пружиной, я оказался в фойе и грустно посмотрел на охранника. Он ел утренний бутерброд, запивая его чашкой кофе.
    Щелкнув концевыми выключателями, подъехал старинный лифт с ручными дверями. Я вошел в кабину, закрыл за собой двери и поехал на пятый этаж. Время приближалось к десяти часам.
    Светлые коричневые двери кабинета были распахнуты наружу. Секретарши не было. За большим столом сидел Сцилло-Харибденский, кутаясь в теплый свитер кофейного цвета. Крупный вырез на груди демонстрировал красный галстук. Сцилло-Харибденский был хмур, как обычно.
    - Здравствуйте, Анатолий Николаевич!
    Анатолий Николаевич не счел нужным как-либо ответить словесно, не послышалось от него даже традиционного мычания. Вместо этого он чуть поднял глаза на меня, а потом еле заметно перевел их на шкаф. Из шкафа я достал две кофейные чашки, одну поставил перед Сцилло-Харибденским, а другую возле себя. В кофейнике на маленькой электроплитке как раз начинал булькать кофе. Достав из кармана брюк несколько салфеток, я застелил ими стол: разогревшись в железном кофейнике, кофе, бурля, мог плюхнуть вдаль мимо чашки. Так произошло и в этот раз. Абсолютно ровный и спокойный, Сцилло-Харибденский, наполнив чашки, наконец посмотрел на меня более пристально.
    - Спасибо Вам, Анатолий Николаевич! Вчера в первый раз играл. Отличное место!
    - Ну…
    - Вы мне очень помогли!
    - У…
    Далее разговор протекал в таком же дружеском русле.
    - Иванов там у вас совсем обосновался? – спросил Анатолий Николаевич (речь шла о дирижере Иван Иваныче).
    - Абсолютно.
    - Это я вам его сосватал. Чтоб не расслаблялись, сволочи! – лицо Сцилло-Харибденского расплылось в милой улыбке. – Ишь, чего удумали: дирижер перед сезоном сбежал!
    Бывший главный дирижер Исаак Фелештинский действительно уехал за границу, не сказав никому ни слова. Он считал себя глубоко оскорбленным отношением начальства. Сцилло-Харибденский ничего не мог поделать ни с начальством, коим он сам и являлся, ни с обидой Фелештинского, и поэтому в театр пристроил своего верного ученика Иванова. У Иванова был нрав прапорщика, но он многим нравился и почти все его слушались.
    Я кратко, насколько был посвящен, описал ситуацию в театре. Мой рассказ Анатолий Николаевич встретил приветливо, иногда подбадривая меня мычанием: естественно, положение дел он знал намного лучше, но правила вежливости требовали от него поддержания разговора с собеседником. В конце он напутственно заметил:
    - Ты это… Сиди там. Дела будут хуже. Много хуже! Президент наш… эээ… музыкой заинтересовался!
    Слова Сцилло-Харибденского меня насторожили, поскольку я помнил, как интересовался музыкой позапрошлый президент. Мне тут же взгрустнулось, поскольку в памяти всплыла романтическая история со скрипачкой Мариной Флинт, с которой мы близко познакомились благодаря позапрошлому президенту. Но об этом потом.
    Я кивнул, а глаза Сцилло-Харибденского внезапно оживились.
    - Ты что, завел там уже кого?
    Меня поразила скорость распространения информации в музыкальном сообществе города N. Вчера вечером я впервые переступил порог Дианиной квартиры, а сегодня утром всё уже знал Сцилло-Харибденский. Впрочем, всё было в порядке вещей, и скрываться не было смысла.
    - Да…
    - Кто она?
    - Страдникова…
    Анатолий Николаевич закатил глаза, пытаясь вспомнить, кто такая Страдникова.
    - Да, хорошая девочка. А что Марина?
    - Да ничего. Мы расстались.
    - Жаль. Тоже хорошая девочка.
    Для Анатолия Николаевича вся молодежь была хорошие мальчики, девочки и даже дети. На минуту я подумал, что бы он говорил, будучи в ипостаси мужа Марины, но я вспомнил предупреждение моего бывшего шефа, первой трубы брасс-квинтета "Глория" Темирболата Темболатовича Днишева, и то, как я это предупреждение проигнорировал с некоторой мальчишеской запальчивостью, что, мол, у меня всё будет не так. Всё, увы, вышло «так».
    Перевалило за одиннадцать, и к Сцилло-Харибденскому начали подтягиваться люди. Он совмещал несколько руководящих должностей: был главным дирижером Президентского оркестра, зав.кафедрой и проректором консерватории, председателем музыкального парламентского комитета, многолетним замминистра музыки и личным консультантом Президента по вопросам музыки. Анатолий Николаевич был даже худруком Театра имени Генделя и режиссером-постановщиком: лет двадцать назад он действительно поставил несколько спектаклей. Другие его должности я - да, вероятно, и он сам - не помнил. А мест пребывания у него было два: консерватория (пару часов до обеда) и Президентский дворец (все остальное время). Поскольку во дворец просителей не пускали, тянулись он сюда. В общем, пора было и честь знать.
    Поблагодарив Анатолия Николаевича, я удалился.
    Как это не раз бывало, глубокой осенью начинался масштабный проект под рабочим названием «Солисты Театра имени Генделя – народу». Пафосное название скоро переросло в унылое: «Осенние встречи» с маленькой припиской: «Театр имени Генделя». Готовиться надо было уже сейчас, о чем меня и пытался предупредить Сцилло-Харибденский. Если проект пойдет под присмотром Президента, будет много показухи и лишней суеты. Я зашел в библиотеку Консерватории.
    За столом сидела старушка, которую звали, кажется, Марина Ивановна. Я кивнул.
    - Лихтенштейн, «Этюды для трубы соло».
    - Ты студент? – спросила Марина Ивановна.
    - Нет, я работаю.
    - Формуляр!
    Я достал желтую книжицу.
    - «Этюды» уже разобрали, - продолжала Марина Ивановна. – Если у тебя есть допуск, я тебе выдам из спецфонда. Только не дури меня! – пригрозила она.
    - У меня есть допуск. Я солист Театра имени Генделя.
    Эти слова впервые прозвучали из моих уст, но на Марину Ивановну впечатления не произвели. Она зашла в какую-то кладовку и через несколько минут вынесла оттуда «Этюды» Лихтенштейна. Я благодарил.
    Утреннее солнце пряталось за ажурными облаками. Я отправился домой, думая всё время о Диане.
  14. Аватар для may may may
    а вот еще героини дорожного труда
  15. Аватар для may may may
    вот они знаменитые монтеры пути
  16. Аватар для Фальстаф
Яндекс.Метрика Rambler's Top100