Копенгагенское «Кольцо» Р.Вагнера как оно есть… (2005-2006 гг.)

[Monstera]

Что меня уже смущает в этой трактовке: Вотан, который, судя по Вашему рассказу, в "Валькирии" вполне традиционный (собственно, там особенно деваться некуда), мало стыкуется, имхо, с человеком, который способен отпилить кому-то руку. "Исходный" Вотан в "ЗР" не чувствует за собой какого-то особенного злодейства, у него есть "оправдание" - золото Альбериха тоже украдено, а русалок он вовсе не принимает всерьез. Но этот Вотан не может не понимать, что преступает черту далеко за грань воровства. Поэтому его неожиданная сознательность требует специального обоснования. Как Вы верно заметили, неясно, почему бы этому Вотану "просто не послать Фрику куда подальше?".

Мне Вотан в этой истории (не в этой постановке, а вообще) всегда чем-то напоминает товарища Раскольникова , который долго и упорно размышляет, имеет он право убивать, или не имеет - сознавая при этом, в глубине души, что настоящий какой-нибудь "наполеон" даже не задумался бы над этим вопросом. Ведь, в сущности, все упирается в систему приоритетов. Для Вотана именно собственный закон оказывается высшим приоритетом - выше любви, власти, даже самого существования. Его можно пытаться по-иезуитски обойти, но никак нельзя просто взять и нарушить. А человек, который не задумывается над своим правом пилить руки, вообще в своем праве уже не сомневается, на что угодно, так что тут что-то не стыкуется.

В целом этот феномен можно определить словами "захваченность", "одержимость" (Ergriffenheit). Употребление этих слов предполагает , что существует не только "захваченный" ("одержимый"), но и тот, кто "захватывает", "держит". Вотан - это "захватчик" людей, и если мы не хотим придавать статус божества Гитлеру (а ведь это иногда случается в действительности), мы должны признать данное объяснение единственно возможным.» («Психология нацизма. Вотан" (1936))

Эта точка зрения кажется очень странной - на мой взгляд, Вотану именно не хватает "одержимости", чтобы довести до конца любое из своих начинаний. Вот Гитлеру хватало - но я сильно сомневаюсь, что Гитлер мучился рефлексиями насчет своего права нарушать что угодно. Так что немцы совершенно напрасно пытаются на бедного Вотана свалить свои проблемы .

[AlexAt]

Что меня уже смущает в этой трактовке: Вотан, который, судя по Вашему рассказу, в "Валькирии" вполне традиционный (собственно, там особенно деваться некуда), мало стыкуется, имхо, с человеком, который способен отпилить кому-то руку. "Исходный" Вотан в "ЗР" не чувствует за собой какого-то особенного злодейства, у него есть "оправдание" - золото Альбериха тоже украдено, а русалок он вовсе не принимает всерьез. Но этот Вотан не может не понимать, что преступает черту далеко за грань воровства. Поэтому его неожиданная сознательность требует специального обоснования. Как Вы верно заметили, неясно, почему бы этому Вотану "просто не послать Фрику куда подальше?".

не пойму, что Вас смущает: в некоторых странах до сих пор за воровство отрупают руку а обосновывает рефлексию Вотана во второй части (в отличие от первой) как раз Фрикка

Мне Вотан в этой истории (не в этой постановке, а вообще) всегда чем-то напоминает товарища Раскольникова , который долго и упорно размышляет, имеет он право убивать, или не имеет - сознавая при этом, в глубине души, что настоящий какой-нибудь "наполеон" даже не задумался бы над этим вопросом. Ведь, в сущности, все упирается в систему приоритетов. Для Вотана именно собственный закон оказывается высшим приоритетом - выше любви, власти, даже самого существования. Его можно пытаться по-иезуитски обойти, но никак нельзя просто взять и нарушить. А человек, который не задумывается над своим правом пилить руки, вообще в своем праве уже не сомневается, на что угодно, так что тут что-то не стыкуется.

ну, носитель философской идеи не может быть всегда последователен, если только не желает быть скучным думаю, ответ именно в этом

Эта точка зрения кажется очень странной - на мой взгляд, Вотану именно не хватает "одержимости", чтобы довести до конца любое из своих начинаний. Вот Гитлеру хватало - но я сильно сомневаюсь, что Гитлер мучился рефлексиями насчет своего права нарушать что угодно. Так что немцы совершенно напрасно пытаются на бедного Вотана свалить свои проблемы .

почему же? просто Вотан всю свою одержимость проявил за рамками цикла, в котором мы видим уже её "последствия"

[AlexAt]

3. "Зигфрид".

Третья часть «Кольца» посвящена детальному препарированию основного инструмента Власти – природе Страха в его противопоставлении абсолютной Свободе во всех её социально-этических проявлениях, включая свободу от бытовой благодарности «за хлеб, за соль» и свободу от родственных уз. Главный герой повествования - Зигфрид - совершенный маргинал, невоспитуемо дикий и не знающий почтения ни к чему, кроме равных по силе, храбрости и свободе: «Как я счастлив, что свободен; я не связан ничем! Отцом ты не был мне, я вдали найду свой дом: твой кров не для меня, твой очаг мне вовсе чужд! Я, как рыбка на свободе, я, как зяблик беззаботный, прочь уплыву, вдаль улечу, через лес унесусь я, словно вихрь, ты, Миме, не встретишь меня!» Миме, вырастивший Зигфрида после смерти Зиглинде, готовит мальчика к бою против змея Фафнера, но никак не может сковать подходящий для этой важной битвы меч: Зигфриду может подойти только восстановленный Нотунг. Длиннющая и, на первый взгляд, совершенно излишняя для драматургии произведения игра «Что? Где? Когда?» между Вотаном и Миме существенно тормозит развитие событий: о том, что Нотунг может быть восстановлен только самим Зигфридом – человеком, не знавшим чувства страха, можно было бы сообщить минуты за полторы, диалог же двух одиночеств у костра длится без малого двадцать четыре минуты! Никакого логического объяснения это переливание из пустого в порожнее не имеет, если только автор не хочет прицельно обратить внимание своего читателя на что-то принципиально важное для всего повествования. И таки он хочет: львиная часть этого гигантского куска посвящена иерархической структуре мироустройства и судьбе кольца. Но важно здесь даже не это: отвечая на третий вопрос Миме, Вотан проводит совершенно излишнюю самопрезентацию: «Копьём могучим бог держит весь мир. Руны святых договоров веры врезал он в древко сам. Над миром власть примет тот, кто возьмёт жезл, что Вотан сжал в руке. Пред ним склонился Ниблунгов род; ему великаны дань принесли. Всех покорил себе властно копья могучий царь!» Это, конечно, всё очень интересно, но Миме-то его об этом не спрашивал! Тема Власти в речи Вотана вновь возникает как метасюжетная идея, и тему эту поднимает, конечно, сам Вагнер, напоминая нам, о магистральной идее, которая вроде бы никакого прямого отношения к «Зигфриду» не имеет.

Конечно, для понимания и оправдания дальнейших недружественных взаимоотношений между Зигфридом и Миме важен сам факт проигрыша в «телевикторине» Миме своей головы Вотану: «Сам я отвечу, но ты пропал: моею стала твоя голова! Знай, змея храбрый противник, знай, погибший гном: тот лишь, кто страху вовсе чужд, Нотунг вновь скуёт! Итак, мудрец, шкуру спасай: её дарю я тому, кто не знает, что значит страх!» То есть Вотан свою добычу – голову нибелунга – «уступает» своему внучку, а уж за таким диким внучком, как Зигфрид, не заржавеет. Кстати, интересна еще одна деталь – метод возрождения Нотунга: Зигфрид не пытается соединить осколки меча, как нам показывали в кино про Арагорна сына Араторна, а просто измельчает их чуть ли не шрёдером и переплавляет полученный порошок! Очень похоже на творческий метод самого Вагнера, надо зметить. Симфоническая яркость сцены ковки меча – одна из самых выдающихся во всей тетралогии, но в отличие от полета валькирий, траурного марша и финала «Гибели богов» «мелодийной» визиткой «Кольца» не стала.

Другой диалог верховного бога с нибелунгом посвящен той же проблеме – Вотан и Альберих обсуждают проблему влияния Вотана на Альбериха, и Альберих напоминает, что покорился он не закону, а силе. Но это мы и так помним. Нам тут интересна одна реплика, которую гном с вызовом бросает Вотану: «Ты мне грозишь надменною силой, но втайне ты чувствуешь страх! На смерть обречён моим проклятьем хранитель клада; кто примет наследье?» Вотан заражен страхом, а, стало быть, как субъект Власти - не жилец.

Во время раздумий Зигфрида об умершей матери мы слышим шелест лесной листвы и пение птиц: настоящий импрессионизм звукописи! Светлой иронией и веселой наивностью выглядит попытка Зигфрида постичь смысл птичьего пения. Во многих постановках опускается прописанные в тексте дикое позевывание и рёв ящеровидного червя Фафнера, и сцена от этого многое теряет. В записи 1953 г. (Краусс, Байройт) поединок Зигфрида с гигантским червяком пробирает животным ужасом именно благодаря этим грозным акустическим эффектам.

Поистине нордическим мужеством звучит прощальный монолог Фафнера: "О, мальчик светлоокий, сам чуждый себе, знай и запомни жертву свою! Великанов громоздкий род, Фазольт и Фафнер, два брата, оба уж пали.... За проклятый клад, награду богов, брата я умертвил, а клада страж в обличье змея, – Фафнер, последний в роде, – румяным героем сражён... Видишь ли смерть, мальчик цветущий? Кто ребёнку подвиг внушил, – таит и цветущему смерть... Помни меня..."

Так Фафнер пытается спасти жизнь своему убийце: настоящий жест героя скандинавских саг! Но Зигфрид постигает подлинные намерения своего воспитателя только благодаря всезнающей птичке (откуда у птички такие экстрасенсорные способности, автор, к сожалению, не поясняет), которая предупреждает откушавшего змеиной крови юношу о том, что ему следует повнимательнее прислушаться к тому, что говорил Миме. Прямая речь Миме, обращенная к Зигфриду, которому нибелунг прямо заявляет о своих претензиях на жизнь юноши, является некоторым перебором даже с точки зрения театральной условности, однако других способов изобразить процесс чтения мыслей одного героя другим драматическая форма повествования, к сожалению, не предусматривает: «В туман и ночь напиток тебя погрузит: ты без чувств, как мёртвый, вдруг вытянешь члены... Пока ты лежишь, я быстро схвачу и спрячу добычу, но проснись ты опять – как бы спасся я от тебя, даже с перстнем в руках? Так тем мечом, что ты сам сковал, голову я с тебя сниму: вот как я спасусь вместе с кольцом! Хи-хи-хи-хи-хи…»

Грозное вступление к III акту, пафосно многослойное, предвосхищает отчаянную сцену Вотана с Эрдой. Странствуя по свету в поисках выхода из непростого положения, в котором, судя по пророчеству Эрды в предвечерии, оказались небожители, верховный бог никак не может постичь тайну нерадужной перспективы обитателей Валгаллы. Потеряв терпение, он докапывается до своей бывшей гёрл-фрэнды и уличает её в профнепригодности. Показательна первая фраза Эрды и её (фразы) смысл: «Я слышу песнь... Зов чарует властно... От вещих грёз проснулся мой дух: кто сон встревожил мой?». Эрда пробуждается на зов Власти, и ей, собственно, до лампочки, кто именно её потревожил: суть вопроса пророчицы состоит в том, что Власть и её «чарующий зов» могут принадлежать кому угодно, и Вотан – лишь «один из». Эрда между делом сообщает о ноу-хау своего пророческого искусства: «Mein Schlaf ist Träumen, mein Träumen Sinnen, mein Sinnen Walten des Wissens» // «Мой сон – виденья, виденья – мысли, мышленье – творчество знанья.» И тут мы уже из уст самого Вотана слышим о том, что Брюнхильда отвернулась от отца из-за его предательства самого себя: «Был презрен ею бурь усмиритель, когда себя всей силой он смирял! Что властитель войны исполнить жаждал, но что отверг он себе вопреки, – то за свой страх дерзкая дочь для себя исполнить решилась, Брунгильда в битве мужей.» Валькирия осталась верна воле Вотана, в отличие от самого носителя этой воли, но и это мы слышали уже от самой Брюнхильды перед усыплением. То есть Вагнеру важно подчеркнуть именно эти ключевые для понимания сути его эпопеи акценты: Воля человека в его философской концепции является телом Власти, Воля - и как «желание», и как мотивационный стержень личности человека – наполняет содержанием подчиняющую суть этого страшного и неизбежного социального явления. Вотан расстается с Волей и - лишается Власти. Конечно, здесь надо бы упомянуть Шопенгауэра, но это упоминание выглядело бы анахронизмом. Услышав о наказании, которому Вотан подверг Валькирию, Эрда совсем перестает всех узнавать: «Du bist - nicht was du dich nennst!» // «Нет, ты не тот, кем назвался!» «Сама такая!» - негодует Вотан, и мы слышим один из самых важных монологов верховного бога: «Dir Unweisen ruf' ich ins Ohr, dass sorglos ewig du nun schläfst! Um der Götter Ende grämt mich die Angst nicht, seit mein Wunsch es will! Was in des Zwiespalts wildem Schmerze verzweifelnd einst ich beschloss, froh und freudig führe frei ich nun aus… etc» // «Внимай мне в незнанье своём, чтоб мирно взор сомкнуть навек! Мне уже не страшен близкий конец мой: я его хочу! То, что однажды в диких муках, в разладе злом я решил, ныне гордо и с весельем свершу! В гневе, в тоске безысходной, я Ниблунгу мир отдавал, но Вельзунг прекрасный примет наследье моё! Мой избранник светлый, не зная меня, не связанный небом, юный и смелый, кольцо Альбериха достал. Любви дитя, зависти чуждый, от злого проклятья очистит он мир, ибо страх неведом ему! И твоё дитя, Брунгильду, нежно разбудит герой; вещей Валы мудрая дочь любовью искупит мир! Так скройся же в глубь, в недра родные! В грёзах узри конец мой! Да будет, что должно: пред Юным, Вечным склонился радостно бог! Засни же, Эрда! Первобоязнь! Сон мира!» Конечно, информационный вакуум «рождает чудовищ», но в данном случае у Вотана выхода нет: не имея возможности предотвратить судьбу или хотя бы разобраться в ней, он радостно отдается ей во власть. Власть снова отступает перед неизбежностью, сдаваясь ей «на милость».

Вызывающе ироничен диалог Зигфрида с дедулей перед финальной сценой: юноша не испытывает ни пиетета, ни страха перед верховным богом, и доказывает это на деле, разрушая копьё Вотана – копьё власти. После этого дедушке ничего больше не остаётся, как вернуться в свой «дом на Котельнической» и ждать «сумерек». Интересный диалог о знании и глазе Вотана, который завершается словами одноглазого бога: «Mit dem Auge, das als andres mir fehlt, erblickst du selber das eine, das mir zum Sehen verblieb», что означает в свободном переводе: «Мой второй глаз, внучок, - твоя глупость, которая помогает тебе больше, чем мне моя мудрость». Параллель с образом Парсифаля очевидна, но совпадение это скорее имеет случайный характер, чем «программный»: «несговорчивый, но смышленый лейтенант, который спасает мир от ядерной катастрофы» - любимый образ не только голливудских сценаристов, но и маяковая роль для самого Вагнера. И здесь мы видим лишь очередное отражение автобиографической «подложки» всей тетралогии.

Брюнхильда, как известно, отдалась своему племяннику чуть больше, чем за полчаса после пробуждения, но нам, разумеется, интересно не то, почему она так долго кочевряжилась спросонья, а то, чем обосновала своё несознательное поведение, распаляя племянника, который и так после перехода линии огня температурит не по-детски. Однако, пытаясь понять смысл слов выспавшейся экс-валькирии, мы вынуждены вслед за Зигфридом вздохнуть: «Wie Wunder tönt, was wonnig du singst; doch dunkel dünkt mich der Sinn.» типа «Складно поёшь, но о чем, – не поймёшь», - хотя поводов для недоумения у Зигфрида больше, чем у нас: его сознание затуманено эмоциональными флюидами, источаемыми любовным томлением (как-то так): «Nicht kann ich das Ferne sinnig erfassen, wenn alle Sinne dich nur sehen und fühlen». Это любовное томление и становится источником того самого Angst’a (Страха), которого так не хватало непоседливому юноше в арсенале его жизненного опыта. Страх, внушенный любовью, моментально парализует волю подростка: «Den du gebunden in mächtigen Banden, birg meinen Mut mir nicht mehr!» - свободный и сильный юноша вдруг становится объектом непонятной зависимости – сексуального влечения. Разжевыванию того, что речь идёт именно о мощи сексуального характера, а не о платоническом чувстве, и посвящены все полчаса уламывания племянником своей тёти. А уж тётя отмазывается, как может: и внимание обуреваемого нешуточными страстями племянника на очнувшуюся лошадку переключить пытается, и к жалости взывает, и на полуобморок ссылается, - ну полный букет! А Зигфрид-то к дамским закидонам не привык и искренне недоумевает: «Sangst du mir nicht, dein Wissen sei das Leuchten der Liebe zu mir?» - «А чего ты тут мне про любовь свою тогда напела?» Брюнхильда снова начинает какую-то муть про мрак ночи нести. В общем, ломается и включает манипулятивные технологии: «Ах, не губи то, что любишь! Грубым касаньем меня не касайся! Я – твоё отражение, себя ты погубишь!» - и прочая муть. Но Зигфрида тётины заморочки с толку не сбивают, и мы слышим описание откровенно сексуального томления – бессознательного и неутолимого: «Dich lieb' ich: o liebtest mich du!.. и так далее вплоть до Sei mein! Sei mein! Sei mein!» // «Прекрасный ручей меня влечёт, я вижу ясно, всем существом, лишь волн блаженных волненье! Там я исчез, но сам я горю – жажду в волнах охладить огонь мой, и сам, как я есть, прыгну в ручей, чтоб меня эти волны вглубь поглотили, томленье моё потопив!» Интересно, что Страх покидает Зигфрида как только Брюнхильда соглашается ответить на его приставания: «Das ich nie gelernt, - das Fürchten, das du mich kaum gelehrt: das Fürchten, - mich dünkt - ich Dummer vergass es nun ganz!» С герменевтической точки зрения, нам интересно здесь то, что Зигфрид испытал Angst, а «позабыл» почему-то Fürchten. Распределение этих лексем, разумеется, не случайно: при виде Брюнхильды Зигфрид испытал именно испуг, а не страх! Иными словами, Страха, не совместимого с Властью, главный герой так и не познал! Избавляясь от страха перед предстоящей инициацией, перестает сожалеть о былой жизни и Брюнхильда. Эта радость освобождения сопровождается таким оркестровым ураганом, какого мы никогда не услышим в безрадостно-мистическом «Тристане». Смех прогоняет Страх, и образ смеющейся Смерти – как самый яркий образ абсолютной свободы от страха и даже от страха самой смерти – завершает третью часть эпопеи: «leuchtende Liebe, lachender Tod!»

(Продолжение следует).

[Monstera]

ну, носитель философской идеи не может быть всегда последователен, если только не желает быть скучным думаю, ответ именно в этом

О, вот с этим я согласна: Вотан не столько "непредсказуемый", сколько непоследовательный. Предсказуемо-непоследовательный - что и делает его легким объектом манипуляций для кого угодно - Логе, Фрики, даже Фазольт заставил его одной репликой сменить свое мнение на противоположное. И Эрда. Даже Брунгильда частично. Тоже мне "одержимость" ! Исключительно в стиле "и хочется, и колется и мама не велит"

почему же? просто Вотан всю свою одержимость проявил за рамками цикла, в котором мы видим уже её "последствия"

За пределами цикла он как раз проявил "управленческую беспомощность". Вы представляете себе руководителя, который заключает договор с подрядчиком
а) обещая заплатить тем, что ни в коем случае отдать не может;
б) заранее намереваясь партнера кинуть;
в) заранее не зная, как именно и надеясь, что секретарь что-нибудь придумает?

Нормальный лидер ни под каким видом не позволит себе так выпустить из рук контроль над ситуацией и дать такую власть над собой кому-то другому (в данном случае, Логе). Здесь проблема не в сущности Власти как таковой, а в фатальности Власти в слишком слабых руках

Упомянутый Вами в конце ЗР удар копьем в спину Логе, как Вы написали, выглядит как просто "он ему больше не нужен" - и это, вместе с пилением рук, создает как раз совсем другой психологический портрет, что меня и озадачило. Может быть, этот удар надо "расшифровать" как внезапное осознание Вотаном, кто его в эту яму завел? Вкупе с решением "ой, мамочки, больше никогда не буду нарушать договоров"?

[AlexAt]

О, вот с этим я согласна: Вотан не столько "непредсказуемый", сколько непоследовательный. Предсказуемо-непоследовательный - что и делает его легким объектом манипуляций для кого угодно - Логе, Фрики, даже Фазольт заставил его одной репликой сменить свое мнение на противоположное. И Эрда. Даже Брунгильда частично. Тоже мне "одержимость" ! Исключительно в стиле "и хочется, и колется и мама не велит"

именно!

За пределами цикла он как раз проявил "управленческую беспомощность". Вы представляете себе руководителя, который заключает договор с подрядчиком
а) обещая заплатить тем, что ни в коем случае отдать не может;
б) заранее намереваясь партнера кинуть;
в) заранее не зная, как именно и надеясь, что секретарь что-нибудь придумает?

Нормальный лидер ни под каким видом не позволит себе так выпустить из рук контроль над ситуацией и дать такую власть над собой кому-то другому (в данном случае, Логе). Здесь проблема не в сущности Власти как таковой, а в фатальности Власти в слишком слабых руках

ой, это на каждом шагу, уверяю Вас!

Упомянутый Вами в конце ЗР удар копьем в спину Логе, как Вы написали, выглядит как просто "он ему больше не нужен" - и это, вместе с пилением рук, создает как раз совсем другой психологический портрет, что меня и озадачило. Может быть, этот удар надо "расшифровать" как внезапное осознание Вотаном, кто его в эту яму завел? Вкупе с решением "ой, мамочки, больше никогда не буду нарушать договоров"?

очень может быть, кстати!

[AlexAt]

3.1. «Зигфрид» К.-Б. Хольтена.



Действие разворачивается в квартире Миме – брата Альбериха: огромное пространство сцены сжато до интерьера с винтовой лестницей в центре. Лестница ведет в подвал, где и находится мастерская Миме. Нибелунг – в водолазке мангового цвета и черном джемпере – больше похож на пенсионера, втянутого в суетную жизнь своего неугомонного воспитанника. Звуки ковки заменяются ударами клавиш пишущей машинки. Остроумие, с которым Зигфрид пугает наставника медвежьей шкурой, явно свидетельствует о бесконечном безделье мальчугана, который сломав кухонный тесак, поднимается к себе на верх и укладывается на диван с комиксами в руках. Интерьер «детской» как раз в стиле 60-х: цветастый коврик в клеточку вместо панно на стене, гитара, какая-то домра – в общем, всё «в духе». Рассказ о матери Зигфрида проходит в мастерской-библиотеке Миме, которую мы видим благодаря вертикально перемещающейся сцене.



Вошедший Вотан сначала поднимается в комнату к внучку, потом только начинает беседу с Миме. Разговор двух пенсионеров сопровождается чаепитием и поеданием ягодного пирога. Реанимация же Нотунга сделана в классическом стиле и происходит в подпольной кузнице.



Второй акт начинается на площадке у бетонной стены, за которой мы видим лес. "Интерьер" очень похож на заброшенный техдвор. Из канализационного люка в центре площадки через всю сцену тянутся толстые кабели, напоминающие одновременно и лапы паука, и длинных червей. Непонятный белокурый юнец (судя по всему, Хаген) прохаживается мимо безрукого Альбериха и, судя по всему, так же ненавидит папу, как Зигфрид своего воспитателя. Вотан, как турист, осматривает экзотическую вахту нибелунга, делает фотографии, потом присаживается и выпивает с Альберихом по рюмашке. Альберих на диктофон фиксирует обещание Вотана не охотиться за золотом и кольцом, а настоящий белый голубь тем временем предвосхищает появление Зифгрида. На звуки рожка Зигфрида, пытающегося вступить в контакт с живым голубем, появляется и Хаген и целится пальцем в Зигфрида. Паххх!.. Из колодца идёт дым, а голос разбуженного Фафнера звучит из устроенного тут же уличного громкоговорителя.



Вотан (а также Миме и Альберих с сыном) наблюдает за поединком внука с последним из великанов. Зигфрид спускается через кишащий кабелями люк в подземелье, где Фафнер в нормальном человечьем обличие сидит за огромным пультом управления, с которого руководит движением гигантских щупалец, удушающих Зигфрида. Догадливый юноша обрубает кабель, ведущий к червеобразным шлангам и, освободившись, протыкает мечом кресло, в котором сидит обладатель браслета-кольца. С окровавленным брюхом умирающий великан напутствует своего убийцу.



Собравшись с последними силами Фафнер пытается прикоснуться окровавленной рукой к лицу Зигфрида, но оставляет кровавый след лишь на его рубашке. Облизав палец, испачканный в крови "змия", Зигфрид слышит голос птички. Пока Альберих с Миме делят «шкуру неубитого Зигфрида», сам герой их спора вылезает на поверхность. Разоблачение Миме сделано Хольтеном в рамках «предписанной» автором прямой речи нибелунга в духе народно-театральной самопрезентации участников площадного драматического действа (типа «Я - собака Калин Царь»). А вот убивает Зигфрид старика совершенно случайно: Миме сам набрасывается сзади на несговорчивого воспитанника и получает чисто рефлекторный удар мечом. Таким образом, убийство выглядит чуть ли не несчастным случаем, и, судя по выражению лица Зигфрида, о случившемся юноша страшно жалеет: все дальнейшие реплики исполняются с тоскливой болью и страданием на лице, - убивать воспитателя Зигфрид определенно не хотел.

Интересная деталь: общаясь с птичкой, змее-и-Миме-убивец постоянно слизывает с рубашки капли крови Фафнера, что наводит на мысль о скоротечности её воздействия на телепатические способности её поглотителя. Зигфрид забирается на стену, окружающую сцену, и устремляется вслед за говорливым пернатым навигатором.



Как и положено бывшему любовнику, Вотан приходит к Эрде с букетом роз. Эрда лежит под капельницей при последнем издыхании, но настойчивый стук Вотана заставляет её подняться с кровати и встретить отца своих детей сидя в кресле. Она с нежностью поглаживает принесенные розы, видимо, вспоминая о былых радостях. Вотан открывает бутылку шампанского, служанка помогает Эрде встать. Не лишенный старческого подрагивания, голос Сусанны Резмарк звучит ровно по всему диапазону, посредством драматического мелодекламирования создавая образ много повидавшей и всё уже пережившей женщины.



Во время монолога Вотана Эрда поглаживает портрет дочери. Несмотря на полумрак, она надевает тёмные очки и закашливается: вместо бездушного привидения земных недр мы видим убитую горем мать. На словах: «Знаешь ли ты мою волю?» - Эрда протягивает Вотану зеркало, которое верховный бог вырывает у неё из рук и отшвыривает. На жалобный плач своей хозяйки вбегает горничная и укладывает её обратно в кровать, а траурные аккорды начала мрачного смирения с судьбой верховного бога сменяются бурным светом струнных, вырастая в тему любви. Эрда засыпает.



Диалог Вотана с внуком происходит на фоне черной полукруглой стены. Дедуля, сидя за столиком потягивает пиво. В боковых кулисах снова появляются стеллажи с увесистыми фолиантами. Рассказав Зигфриду о своей причастности к гибели его отца, Вотан сам ломает копье власти, и этот жест становится ключевым в логической структуре драматургии главного образа тетралогии. Как мы знаем, Вотан принял решение уступить бесстрашному внуку всё бремя Власти и ответственности за мир во всем мире, и его поведение до конца последовательно.



В крыльях огня появляется стеклянный мавзолей Брюнхильды. После появления Зигфрида, красное зарево сменяется синевой лунного света. Брюнхильда лежит, укрытая черными крыльями. Зигфрид прячется от проснувшейся тёти, которая не только основательно выспалась, но и загорела, судя по гриму. Да и волосы отросли до колен. Безумно интересно поведение пробудившейся тети, которая с таким любопытством и осторожностью начинает отговаривать Зигфрида от секса, словно боится, что он и в самом деле может поддаться на её уловки и согласиться остаться с тётей "друзьями". В таком исполнении эта несговорчивость Брюнхильды становится последним испытанием для Зигфрида, логично завершающим цепь свалившихся на мальчика проблем. То, с каким восторгом тётя слушает отказ племянника от платонических отношений, не оставляет сомнений в справедливости именно такого понимания мотивов поведения Брюнхильды. Однако, как я уже отмечал в связи с «Валькирией», кастинг в доступной для анализа видеозаписи настолько комичен, что серьезность режиссерской работы балансирует на грани водевильного фарса. Так Ирена Теорин, обладающая роскошными плотными верхами, своими ужимками напоминает одновременно Сову из советского мультфильма про Винни-Пуха и тётушку Чарли в исполнении Александра Калягина. Стиг Андерсен, исполнивший в этой записи Зигмунда и «обоих» Зигфридов, тоже юношеской убедительностью не отличается, местами напоминая Аркадия Райкина, но играет и звучит певец отменно, и если бы не возрастное брюшко, издали мог бы вполне сойти хотя бы за тридцатипятилетнего «мальчугана». Оба нибелунга – Бенгт-Ола Морни и Штен Бирил, - как и в "предыдущих сериях", достойны всяких похвал, а Вотан Джеймса Джонсона драматически ярок и вокально безупречен, и вместе с Эрдой является одним из самых удачных режиссерских решений (хотя оба нибелунга - всё еще ярче по своим типажам).

«Зигфрид», как мы могли убедиться, посвящен изображению наивно чистого героя, легко и нагло сбрасывающего морально-этические оковы своих воспитателей. Мы видим человека, не обремененного моралью, но умеющего чувствовать и любить. Хольтен помещает своего героя (и всю ситуацию) в 1968 г. – год сексуальной революции и освобождения молодого поколения от морально-этических норм своих родителей. Из-за кастинговых проблем качественного воплощения эта идея не получила, но по сути оказалась очень близкой к смысловому ядру этого произведения, ведь Вагнер в «Зигфриде» рассказывает нам о человеке, обладающем абсолютной свободой волеизъявления, – о человеке, не знающем страха, а значит – не подвластном никакой Власти.



(Продолжение следует).

[Андрей C.]

капельница неизбежна

[AlexAt]

капельница неизбежна

это Вы о постановке или о чем-то своем?

[Андрей C.]

это Вы о постановке или о чем-то своем?

это я о списке реквизита для актуализаторов. Когда- то предлагал составить его в теме "Баба с ведром". Пособие типо

[AlexAt]

это я о списке реквизита для актуализаторов. Когда- то предлагал составить его в теме "Баба с ведром". Пособие типо

ах, точно! главный "реквизит", как Вы помните, это всё еще лестница: почти ни одна актуальная постановка без неё не обходится (исключения единичны)