Разнос Домбровскому за 5-ю сонату Скрябина
Г-н Домбровский сыграл во 2-м туре 5-ю сонату Скрябина.
Худшие средства из арсенала псевдоромантического пианизма были пушены в ход, в результате чего развернулся форменный дебош - соната представляла собою сплошную грохочущую массу, в которой лирические эпизоды по звучанию почти не отличались от кульминаций.
Всё игралось плотным тяжёлым звуком, каждая нота падала, как пудовая гиря. Скрябинская сверкающая аккордика была превращена в нечто неуклюжее, аккордовые пассажи переваливались, словно тяжёлые глыбы, сверзившиеся с горы при сходе лавины.
Несоразмерность кульминаций, густая педаль, однообразие туше ...
В лирической побочной теме я услыхал нечто "новое" и, поскольку не смотрел в этот момент на руки пианиста, даже сначала подумал, что мне показалось - но нет, не послышалось, это факт: Домбровский играл соскальзывающие к басам скрябинские арпеджио, обволакивающие секундовую интонацию, ДВУМЯ руками - сначала вернюю часть пассажа, а потом нижную. Это неслыханно !!! Неужели ЭТОМУ учат в музыкальных ВУЗах ??? А как же текст Скрябина ???
Я с ужасом ждал финальную кульминацию a la Horowitz и не ошибся - это было "грандиозно" - врезав по басовым октавам, пианист надругался над средним регистром. Слава силам небесным, что он не играл здесь тему в октаву, как это делал Горовиц !!! Жюри текстовое изменение не простило бы, но "дух", или вернее, "душок", был вполне горовицевский.
Батюшки мои, сколько же вреда принёс Горовиц, уму непостижимо, десятилетиями придётся разгребать. Ни один диверсант столько вреда причинить не мог, сколько Горовиц, чуть он только касался клавиатуры.
Но самое "пикантное" г. Домбровский преподнёс в конце сонаты, победоносно ткнув последнюю ноту ЛЕВОЙ рукой ЧЕРЕЗ правую, как бы забивая последний гвоздь в крышку гроба с 5-й сонатой, желая, наверное, чтоб она больше никогда оттуда не поднялась.
Понятное дело, романтическая публика восторженно апплодировала, я от изумления не мог вымолвить ни слова.
Домбровский прошёл на 3-й тур. Понятное дело: играет хорошо, надёжно, однообразно, крепко, прям как настройщик :)))
Чтоб успокоиться, немного из истории 5-й сонаты (многострадальной).
Её играл бесподобно автор (имя его как пианиста - в консерватории на золотой доске имеется), играл Рахманинов (который, между прочим, был от неё в восторге).
Оба эти исполнения как раз и задали два вектора, по которым развивалась исполнительская история этой сонаты.
Обе записи отсутствуют, но традиция имеется.
Рахманиновская традиция предполагает фортепианный гигантизм, реальную физическую мощь, плотный звук даже в пьяно ("с мясом", как говорил Скрябин), конкретность воплощения безо всякой недоговорённости и расплывчатости, кантиленность в лирических моментах, большую темповую устойчивость, крайнюю исполнительскую императивность. Но если пианистический гений Рахманинова позволял ему (и свидетель тому - Прокофьев, высоко оценивший рахманиновское исполнение сонаты) гениально воплотить своё видение, то его более слабые последователи-романтики в значительной степени дискредитировали данный подход.
Во что выродилась данная традиция можно услышать на примере записей 5-й сонаты Софроницким и Горовицом. Трактовки отца и сына Нейгаузов также были не слишком далеки от этих "образцов", как и трактовки многих других пианистов романтического направления.
Оба они (и Софроницкий, и Горовиц) были далеки от воплощения авторских намерений - для них характерны аккордовое громыхание в кульминациях, неуклюжесть в передаче стремительности главной партии, неумение сдерживать себя в преддверии и по окончании кульминационных всплесков, когда они начинали комкать примыкающие фрагменты сонаты и греметь там, где это совершенно неуместно, например, в ниспадающих аккордовых "гирляндах" главной партии перед знаменитой императивной темой, которые они играют на сплошной педали, очевидно, не в силах оторвать от неё ногу, которую свело, что ли, прям на эстраде ??? :))). Я уж не говорю о типичных для Горовица текстуальных изменениях, со свойственной ему добродушной беспардонностью (я так и слышу, как он по-стариковки хихикал при этом) внесённых им в авторский текст, из которых я упомяну два только, но самых вопиющих: превращение в трель ( в духе кульминации 10-й скрябинской сонаты) несимметричных аккордов генеральной кульминации сонаты и октавное удвоение главной темы, звучащей в высоком регистре в этой же кульминации. На мой взгляд, особенно безобразно слушается звучание тематических октав: автор, хорошо изучивший возможности фортепиано, понимал, что в этом моменте требуется не столько мощь, сколько пронзительная звонкость, так как тема должна пробить плотно звучащую фактуру, а Горовиц своими октавами добился того, что тема звучит тускло, с чем его и можно было поздравить.
Теперь об авторской традиции исполнения 5-й сонаты, в которой преобладала стремительность, лёгкость и точность, отсутствовала реальная физическая мощь, которой изначально не требовала соната, как и другие фортепианные произведения Скрябина, зато присутствовала мощь воображаемая :))
Эта традиция, у сожалению, почти не нашла преемников. Пожалуй, только Фейнберг приближался к ней (но он не записал именно 5-ю сонату, зато записал, правда, не очень хорошо, 4-ю). В наши дни в авторском ключе гениально сыграл сонату Дмитрий Алексеев (запись 70-х годов) - в этой записи есть всё: и лёгкая стремительная аккордика главной партии, и хрустальная прозрачность темы томления, когда молоточки фортепиано на излёте едва касаются струн, что позволяет пианисту с использованием левой педали извлечь из рояля совершенно фантастические звучания, которыми, очевидно, прославился сам автор. С пониманием дела переданы спазматические аккорды перехода к заключительной партии сонаты, а также стремительный натиск самой заключительной, причём пианистом подчёркнута особая роль этих аккордов - они символизируют своего рода движущую силу, раскачивают действие, с них начинаются все кульминации сонаты. Кроме того пианистом чутко передана специфика скрябинского фортепианного стиля, не требующего чрезмерной физической силы исполнителя, а только повышенной нервной напряжённости.
При всём моём восхищении трактовкой Д.Алексеева, наиболее близкой, как думается, к авторской, я всё же должен признать единственно гениальной трактовку Святослава Теофиловича Рихтера.
Это и не рахманиновская традиция, но и не авторская - это нечто особенное, непостижимое, что принято называть откровением гения.
Никакой кантиленности, всё сугубо фортепианно безо всякого стремления превращать ТЕМЫ в мелодии. Предельный контраст мощи "взлётных" пассажей вступления и ирреальных звучностей темы томления, полётности presto главной партии и инфернальной императивности связующей, словно повергающей всё в смятение, в результате чего как бы "рождаются" примыкающие к ней аккорды "ритмов тревожных". Никакой лишней педали, всё предельно прозрачно, сила всех вспышек и кульминаций выверена, максимум активности проявляется в завершающей части сонаты. Темпы ошеломляющие. Динамические и темповые контрасты, нечеловеческая выдержка Рихтера, свободно и полностью переключающегося между крайними эмоциональными полюсами и словно бы не обладающего психологической инерцией, повергают в шок. В этом своём исполнительском обличье рихтеровская 5-я соната более напоминает, как ни странно на первый взгляд, о "Прометее", нежели о "Поэме экстаза", непосредственно за которой она была написана. Но это странно только поначалу - на самом дела Скрябин был вечно устремлён вперёд. Доделывая "Поэму экстаза", он уже думал о будущем своём творении - самая тональность 5-й сонаты (Fis) уже предвещает "Прометея" и даже 7-ю сонату, и Рихтер с его трансцендентным чутьём уловил это и передал предельно убедительно. Скажу больше: в смысле масштаба человеческой индивидуальности, возрожденческого размаха титанизма личности, Рихтера можно поставить рядом с самим Скрябиным. Слушая ТАКОЕ исполнение, начинаешь верить в великое предназначение человечества, в то, что наша цивилизация, если сейчас не может что-то, то уж в будущем-то точно сможет ВСЁ и сама станет высшей силой, направляющей течение миров.
Так что чёрт с ними, с остальными современными пианистами, мы ведь уже слышали, КАК это должно звучать.
