Ицхак Перлман: Большой зал консерватории, 23.IX.,19.00;"Барвиха Luxury Village",24.IX

[femmina]

Абсолютная скрипка
// Ицхак Перлман в Москве

Журнал «Weekend» № 36 (132) от 18.09.2009



1 из 5 Ицхак Перлман

Фото: REUTERS/Gary Hershorn THIS PHOTOGRAPH IS EMBARGOED FROM ONLINE/INTERNET/CELLPHONE USAGE UNTIL THE CONCLUSION OF THE ACADEMY AWA/REUTERS/Gary Hershorn THIS PHOTOGRAPH IS EMBARGOED FROM ONLINE/INTERNET/CELLPHONE USAGE UNTIL THE C

комментирует Сергей Ходнев
Чтобы о нем недолго поговорили не просто все, а все-все-все, академическому музыканту по теперешним временам, как правило, достаточно какого-нибудь биографического казуса, который к музыке на самом деле относится слабо. Вот, например, Ицхак Перлман,— мало сказать что знаменитый скрипач, нет, практически абсолют скрипичного искусства и один из знаменитейших музыкантов мира, причем пребывающий в этом статусе уже не один десяток лет. Но последний раз в общеновостных заголовках его имя мелькало совсем недавно, по случаю инаугурации Барака Обамы: Перлман был одним из четырех музыкантов, приглашенных участвовать в церемонии, и общественность всячески обсуждала, действительно ли музыканты, убоявшись уличной январской стужи, сыграли под "фанеру" и хорошо ли это с их стороны.

Ну как бы то ни было, сыграли и сыграли, любой власти в конечном счете должно быть все равно приятно, когда центральные государственные события оформляются присутствием музыкантов такого калибра. У власти, если призадуматься, странные отношения со скрипкой. В те времена, когда хорошим тоном для властителей считалось так или иначе быть с музыкой накоротке, разве что наш горемыка Петр III выделялся страстной привязанностью именно к скрипке. В этом смысле он был такой же оригинал, как Фридрих Великий с его флейтой или даже неаполитанский король Фердинанд IV, игравший на монструозной lira organizzata (родственнице колесной лиры, кобзы) и заказывавший Гайдну концерты для этого инструмента,— остальные как-то больше предпочитали клавишные, более универсальные и более королевские. Но все равно до поры до времени для музыканта была особым шиком возможность назваться (на афишах, к примеру) не просто "N. N., скрипач-виртуоз", а "N. N., виртуоз короля такого-то". Пускай и значение это имело скорее рекламное, и скрипичная виртуозность вообще в нашем понимании процвела несколько позже, в романтические времена.

Те времена и ХХ век, когда скрипичный футляр в руках тихого серьезного мальчика стал стереотипным штрихом к портрету интеллигентного еврейского семейства, разделяет, естественно, многое. Оставаясь актуальной знаменитостью, Ицхак Перлман олицетворяет и самые разные обстоятельства большой скрипичной истории — можно сказать и так. На фоне современного рынка скрипачей, штампующего чрезвычайно сноровистых и при этом пустоватых музыкантов, он выглядит полновластным наследником скрипичных традиций ХХ столетия: его виртуозность сама по себе продолжает оставаться феноменом, но она не то чтобы именно сердцевина его искусства, там все-таки много другого, поэтичного, интересного и человечного. Примечательна и его личная success story: он родился в 1945-м в Тель-Авиве, тогда еще не израильском, а подмандатно-палестинском, который казался слишком далеким от мировых музыкальных центров. Это не родители определили его в музыканты, он сам загорелся этой идеей, услышав по радио чью-то игру на скрипке. Так много кто загорается, но Перлман проявил немало решимости и после учебы на родине поступил в знаменитую нью-йоркскую Juilliard School. Эту решимость будет проще оценить как следует, если учесть, что в четыре года он перенес полиомиелит, на всю жизнь обрекший его передвигаться с помощью костылей и коляски и играть сидя. (Последнее, кстати, как-то перестаешь воспринимать как стигму, видя Перлмана на сцене: это отсутствие привычной позы скрипача-солиста, горделиво стоящего перед публикой, кажется даже по-своему импонирующим.)

И все же он, как ни удивительно, не только апологет скрипичной музыки как элитарного искусства, адресованного требовательному слушателю-коннуасеру, но также с видимым удовольствием занимается вполне массовыми проектами. Речь не о записях почтенных и повсеместно любимых шлягеров вроде "Времен года" Вивальди и даже не о музыке к фильму "Список Шиндлера", которую он также записывал. Он всерьез увлекается клезмером, традиционной еврейской музыкой Центральной и Восточной Европы, с охотой играет вместе с клезмерскими ансамблями (это, впрочем, не столько игра по нотам и жестким правилам, сколько живая и постоянная импровизация), выпускает посвященные этой музыке альбомы и рассказывает о ней в телепередачах. Возможно, это тоже для него часть большой традиции, то слово, которое из песни не выкинешь, тем более что без скрипки действительно никак не обойдешься и в клезмере, и вообще в восточноевропейском и балканском фольклоре, который, как считается, на клезмер повлиял. Даже один из двух своих теперешних концертов в Москве, где не был долгих 19 лет, он решил посвятить именно клезмерской музыке — это будет вечер в концертном зале "Барвиха Luxury Village". Ну а накануне в Большом зале консерватории будет, конечно, более приличествующий этим стенам репертуар: вместе с пианистом Роном да Сильвой Перлман будет играть сонаты Бетховена и Леклера, а также "Итальянскую сюиту" Стравинского.

Большой зал консерватории, 23 сентября, 19.00; "Барвиха Luxury Village", 24 сентября, 19.00

[femmina]

Абсолютная скрипка
// Ицхак Перлман сыграл в Москве и в Барвихе

Газета «Коммерсантъ» № 179 (4234) от 26.09.2009



1 из 9 У Ицхака Перлмана виртуозность прекрасно сочетается с человечностью. Фото: Григорий Собченко/Коммерсантъ





Концерт виртуоз
В Москве впервые с 1990 года выступил израильско-американский скрипач Ицхак Перлман. Легендарного музыканта удалось залучить в столицу сразу на два концерта: в Большом зале консерватории он вместе с пианистом Роханом де Сильвой исполнял академический репертуар, а в концертном зале "Барвиха Luxury Village" устроил вечер лихого еврейского фолка вместе с музыкантами-клезмерами. Рассказывает СЕРГЕЙ Ъ-ХОДНЕВ.

Клезмерская музыка уже давнее хобби Ицхака Перлмана, посвятившего ей не только концерты и альбомы, но и популяризаторские телепередачи. Так бывает, когда человек чем-то увлекается вроде бы для себя и честно получает от этого увлечения удовольствие, а потом оказывается, что это можно показать еще и публике, и публике тоже будет без натяжки интересно и весело.

Впрочем, впечатления от концерта в Барвихе едва ли могли прибавить нечто радикально важное к тому, что Ицхак Перлман показал в БЗК. И дело не в том, что в консерватории концерт был "про серьезное", а на Рублевском шоссе — нет. В программе первого концерта были ре-мажорная соната Жан-Мари Леклера, скрипичная соната N7 Бетховена и Итальянская сюита Стравинского (это не считая, конечно, семи бисов, в основном представлявших собой виртуозные и сверхвиртуозные пьесы). Жан-Мари Леклер основывал французскую скрипичную школу в XVIII веке, сюита Стравинского куда как отчетливо кивает все тому же столетию, да и Бетховен тоже казался под стать этому обрамлению прочитанным скорее на классицистский манер. Это само по себе занятно, хотя создавалось ощущение, что обстоятельства истории музыкальной эстетики для скрипача в данном случае дело совсем второстепенное, но все-таки если за эталон скрипичной "серьезности" непременно брать, скажем, скрипичную сонату Шостаковича или хотя бы чакону Баха, то это был концерт, придуманный и прочувствованный с совсем другими мерками.

Сам звук скрипки был как-то по-идеальному красив той безошибочно найденной мягкой красотой, которая даже и не воспринималась как совершенство чисто технического плана — так же, как не вдруг думаешь о лессировках, видя какой-нибудь закатный свет, заливающий небо клод-лорреновского пейзажа. В сочетании с ним уровень техники выглядел сущей магией: ухо слышит, что даже на сумасшедших скоростях и даже стаккато каждая нота звучит чисто, наполненно и изысканно, но в то, что это происходит по заурядным естественным законам, едва верится. И при этом никакого ощущения спорта, напряженной борьбы за рекорд, нажима, азарта — куда там, музыкант был само спокойствие и сама приветливость и держался в своем механическом кресле чуть ли не расслабленно.

Но и какая бы то ни было психологическая заостренность отсутствовала вовсе. Самый лирический момент концерта случился, пожалуй, только на бисах, когда Ицхак Перлман безукоризненно сыграл хрестоматийную флейтовую "Мелодию" ("Танец блаженных духов") из "Орфея и Эвридики" Глюка, но и там была высокая меланхолия, а не открытый эмоциональный порыв. Получалось, что главное не интеллектуальная глубина или глубина чувства, а искреннее переживание самоценной музыкальной красоты. Это позиция виртуоза — не в снисходительном смысле (мол, экие штуки выделывает и ни разу не сбился), а в самом традиционном, если угодно, почетном, и в качестве уникума виртуозности Ицхак Перлман, безусловно, царил в тот вечер на сцене БЗК (его мог только поддержать в этом пианист Рохан де Сильва, который твердо знает, как, не теряя в слаженности ансамбля и в классе игры, деликатно держаться на втором плане). Неожиданно, однако, то, как естественно у него это сочетается с человечностью без котурнов, искренностью и полной естественностью, с которой после последнего биса он жестами дал понять не успокаивающейся публике, что вообще-то голоден и не прочь отдохнуть.