Тихон Хренников: "Сталин знал музыку лучше нас"

[Beta]

Интервью Т.Хренникова газете «Завтра»:

http://zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/06/671/81.html


Тихон Хренников:
«СТАЛИН ЗНАЛ МУЗЫКУ ЛУЧШЕ НАС...»
Беседа с Героем Социалистического Труда, народным артистом СССР, лауреатом Ленинской, Сталинских и Государственных премий


"ЗАВТРА". Тихон Николаевич, хотелось бы поговорить о временах легендарных — годах начала расцвета нашей державы. Как вы пришли в музыку, какие люди вам помогали, с чем вы столкнулись при вхождении в искусство, как сложились отношения с властью в 20-30-е годы прошлого века?

Тихон ХРЕННИКОВ. Я родился в Ельце. К сожалению, там не было ни одной музыкальной школы и вообще не было музыкальных педагогов. Поэтому мое музыкальное развитие шло в основном по школьной линии. У нас там был свой энтузиаст — руководитель школьного хора Иван Матвеевич Зизюкин, который дал мне первые музыкальные познания и впервые обнаружил творческие способности. У меня был хороший музыкальный слух, поэтому постоянно приходилось запевать, быть первым в школьном хоре.

"ЗАВТРА". А был качественный школьный хор? Это очень важно, ведь сегодня почти нет школьных хоров — даже плохоньких.

Т.Х. Да. В то время вся музыка, которая была в Ельце, в основном находилась при школах. Маэстро Иван Матвеевич был учителем музыки не только при мне, а и при моих старших братьях, сестрах. Я помню его пожилым человеком — он служил еще в гимназиях. У него был огромный опыт хорового школьного дела. И мы были не просто учеником и учителем — он был другом семьи.

В то время мои домашние уже заметили во мне большое стремление к музыке, а мне тогда было лет 7-8. В школу я вообще поступил рано, в 6 лет. У меня был друг, отец которого был директором школы. И как-то мы шли по улице, баловались, баловались, а потом решили, что будем вместе учиться в школе. И вот я переходил из класса в класс, пел все более сложные вещи в хоре. У нас был также струнный оркестр при школе, где я играл на гитаре. Потом мне надоело играть на гитаре, захотелось что-то экзотическое придумать. Я взял семь стаканов, настроил их по гамме и стал солировать. С этим оркестром мы выступали в городском саду. Это были мои первые артистические выступления, в 1923-25 годах.

"ЗАВТРА". Казалось бы, только что прошла разрушительная гражданская война, а музыкальная жизнь, по вашим рассказам, была довольно живой.

Т.Х. Музыку любили все. В Ельце при Университете был открыт даже музыкальный факультет. Было и вокальное отделение. Кстати говоря, первые учителем был у нас знаменитый Рославец, который появился внезапно в городе. Он играл на скрипке и преподавал в Университете, создал профсоюз музыкантов. Жена его была пианисткой. И они вместе концертировали. Но я тогда был совсем маленьким. Это было начало двадцатых годов.

На меня обратили внимание, когда я стал выступать с оркестром. Увидели, что мальчик тянется к музыке. А дома у нас не было никакого инструмента. Когда моя старшая сестра вышла замуж, она смогла купить пианино, и начали искать учителя, который смог бы со мной заниматься. Таким преподавателем стал чех Кретонь, закончивший теоретическое отделение Московской консерватории, но поскольку в Ельце работы для него не находилось, он работал простым бухгалтером. Он стал со мной заниматься игрой на рояле. Я начал быстро приспосабливаться к инструменту, делал успехи. После того, как из города уехал Рославец, случайно в Елец приехал с концертами пианист Агарков, учителем которого был сам Игумнов. Город ему понравился, он женился и осел в Ельце. Поскольку появился такой специалист, я стал заниматься у него, уже более профессионально, хотя и недолго.

Еще мальчишкой я прочитал книжку о Моцарте и решил, что обязательно буду композитором. Так и случилось. Я вдруг стал сочинять музыку. А у моей сестры была подруга, Софья Григорьевна Цейтлина, которая училась в московском Гнесинском техникуме. Она, послушав меня, поговорила с Михаилом Фабиановичем Гнесиным, который сказал: привезите его ко мне. Мне исполнилось уже 15 лет к тому времени, в 1928 году, я закончил восемь классов (тогда общее образование заканчивалось школой-девятилеткой, которую я и закончил через год). Я поиграл знаменитому музыканту-педагогу, он отнесся ко мне невероятно ласково, пригласил заниматься. Надарил мне всяких нот современных композиторов…

"ЗАВТРА". Какие музыкальные впечатления о новых композиторах вам могла дать жизнь в Ельце? Доходили ли туда сочинения Прокофьева, Рахманинова, западных мастеров?

Т.Х. Музыкальной жизни особенно не было. Приезжали, помню, замечательный скрипач Фурер, знаменитый бас Александр Пирогов. Но это были отдельные посещения.

"ЗАВТРА". Музыку XX века вы тогда еще не знали вообще?

Т.Х. Нет. Начальное музыкальное образование было строго классичным. Кроме того, повсюду звучала народная музыка, бытовые жанры — это то, что меня окружало в Ельце. Все мои старшие братья и сестры были очень музыкальны, дома постоянно звучала музыка. Все пели, играли на гитарах, мандолинах — самых распространенных инструментах в то время. Это выгодно отличало то время от нынешнего, когда живое музицирование стало странной редкостью. Но, по сути, там не было никакой основы для серьезного музыкального развития. Мой старший брат Глеб музыкой высокого уровня стал заниматься в Москве — у него вдруг обнаружили замечательный тенор. Его хвалил сам Собинов. Поэтому брат параллельно занимался и в Московском университете на математическом факультете (все мои старшие братья были математиками и физиками), и в Консерватории. Это было в конце Первой мировой войны, в 1918 году. Но поскольку вся наша семья была воспитана в патриотическом духе, мы были патриотами до мозга костей,— он пошел добровольцем на фронт. Тогда шли последние бои с немцами. И его убили в первом же бою под Двинском. Я помню, когда мать получила телеграмму, она просто рухнула. Горе было невероятное, он был любимцем всей семьи. А в семье было 10 детей. Я — десятый.

В 1929 году, закончив девятилетку с административно-общественным уклоном, я написал письмо Гнесину: ехать ли мне секретарем сельсовета куда-нибудь или начинать заниматься музыкой серьезно? Он мне ответил: у вас достаточно способностей, чтобы избрать музыку своей специальностью, а что из вас получится, это зависит от того, как вы будете трудиться. Сестра жила с мужем-профессором в Москве в маленькой однокомнатной квартире, поэтому я поселился в общежитии. Для того, чтобы выдержать экзамены, у меня совершенно не хватало знаний. Поэтому Михаил Фабианович познакомил меня со знаменитой сестрой — Еленой Фабиановной Гнесиной. Она дала распоряжение Евгению Голубеву (его имя выбито золотыми буквами на доске золотых медалистов у Малого зала Московской консерватории) в недельный срок подготовить меня к поступлению. Всю неделю я занимался как зверь, день и ночь, впитывал в себя знания, как губка. И сдал успешно экзамены.

"ЗАВТРА". Для вас открылась столичная музыкальная жизнь, которая тогда была насыщенной. Творили могучие, а порой и великие музыканты. Какое впечатление на вас произвела концертная жизнь конца 20-х — начала 30-х годов?

Т.Х. В пору, когда я только приехал в Москву, я никак не мог еще знакомиться с этой концертной жизнью. Денег не было. У меня было только тридцать копеек на обед в рабочей столовой. Я пешком ходил по Москве. Не было денег даже на трамвай. Когда удавалось проехать зайцем, для меня это было счастьем. Я только входил в само существо московской жизни. Поэтому пока не было никаких концертов. Мне дали стипендию. Михаил Фабианович относился ко мне просто по-отцовски и Елена Фабиановна — хорошо. Но я сразу же начал усиленно заниматься. Я пользовался тем, что можно было заниматься на инструменте целый день, пока сестра и ее муж были на работе. Я в три года закончил Гнесинский техникум, занимался не просто много — исступленно. И в 1932-м году меня приняли в консерваторию сразу на второй курс. А в 33-м году Наталья Сац предложила мне написать музыку к спектаклю ее театра "Миг". Это спустя три года с тех пор, как я в кирзовых сапогах, в сатиновой рубахе, которую сшила мать, приехал из Ельца! "Миг" был антифашистской пьесой, поставленной Натальей Сац. Ее театр — знаменитый театр в Москве. Всех иностранцев, которые к нам приезжали, первым делом вели туда. Сац была в восторге от написанной музыки. Потом я из нее сделал сюиту, которая много раз исполнялась. Тут я уже немного заработал денег, смог немного приодеться.

Очень интересна история того, как я начал по-настоящему заниматься игрой на рояле. Я поступал в Московскую консерваторию без экзаменов, потому что меня уже знали. Но комиссия при поступлении все же попросила меня что-то сыграть. Я обожал Баха и решил исполнить прелюдию и фугу ми-бемоль минор из первого тома "Хорошо темперированного клавира". Случайно, когда я играл, в зал зашел Генрих Густавович Нейгауз. После исполнения он встретил меня и говорит: “Хренников, вы хотите у меня заниматься?” Я обалдел, потому что к Нейгаузу попасть было невозможно. Это был совершенно потрясающий педагог. Я отвечаю: “Генрих Густавович, об этом можно только мечтать!” Завтра, говорит он мне, в такой-то час приходите на занятия. Вот какие бывают случайности. Параллельно я учился композиции у Шебалина. Тогда же написал свой Первый фортепианный концерт, который после играл по всему миру.

"ЗАВТРА". Считаете ли вы, что в те годы проводилась государственная политика по привлечению талантов, самородков из народа к сложному искусству, к вершинам высокой профессиональной культуры?

Т.Х. Это происходило не только в названные вами годы. Это было политикой нашего Советского государства во все времена его существования — приобщать к культуре народ. Если говорить о музыкальном развитии, нельзя не вспомнить огромное число кружков художественной самодеятельности. Сколько тратилось государственных денег, чтобы широкие круги людей принимали в них участие! И рабочие, и труженики села, где тоже развивалась самодеятельность. Какие были замечательные сельские хоровые коллективы! На протяжении всех лет Советской власти шло небывало широкое приобщение людей к настоящей культуре. В этом одно из главных отличий Советской поры от того, что происходит сегодня.

"ЗАВТРА". Представьте себе: рождается ныне человек в том же Ельце, Владимире или Ярославле, и он музыкально одарен. Но он ведь не может реализовать свой дар. Или я неправ?

Т.Х. Массовая, регулярная поддержка талантов, вся ее финансово-педагогическая структура, конечно, уничтожена. Но, знаете, на частном, немногочисленном уровне сегодня все же не так безнадежно дело с художественным будущим России, как еще недавно. Видимо, Россия не окончательно утратила силу самозаживления. Немного стала исправляться ситуация. Порадуемся — наши традиции еще живы. В последние годы мы из Москвы пишем письма в провинцию, губернаторам: привозите талантливых детей! Привозят. Такого количества талантливых ребят не было никогда! Несмотря на страшные трудности — материальные и другие — родители пытаются им дать возможность выйти из бездуховного омута. Правда, и в провинции сейчас возрождается нормальная деятельность музыкальных школ и училищ.

"ЗАВТРА". Но высшее-то музыкальное образование — как получить нынешнему "не ребенку нового русского"?

Т.Х. Я множество писем написал губернаторам. Несколько человек откликнулись. Несколько очень талантливых ребят из Липецка получают от своего губернатора специальные стипендии. Они могут снять комнату, жить в Москве с родными. Им помогает их малая Родина, родные места помогают. И это становится новой традицией. Многие губернаторы так помогают. Но они требуют, чтобы поддержанный таким образом талант потом послужил родным местам. И отдача есть. Например, сегодня в Ельце девять музыкальных школ, есть музыкальное училище моего имени, — они же укомплектованы местными кадрами, получившими достойное образование! Мы организовали там и университет — такой же, как в Москве, с такими же правами. И в нем есть музыковедческое отделение.

"ЗАВТРА". То есть можно сказать, что сейчас начинается возрождение традиции. Так?

Т.Х. Так оно и происходит. Но для этого нужны люди, которые беспокоились бы об этом возрождении, которые могли бы похлопотать, написать письмо, кому нужно. Только так можно поддержать молодые таланты.

"ЗАВТРА". Вы приехали в Москву как раз к началу политического взлета Иосифа Виссарионовича Сталина. И на ваших глазах проходила вся основная политическая карьера Сталина. Наверняка у вас сложилось какое-то мнение о годах его правления, о масштабе его личности.

Т.Х. В период моего приезда, в 20-е годы, покровителем культуры был Луначарский. А Сталин играл эту роль позже. Без сомнения, это величайший человек, который нашу Родину превратил в такое государство, которое стало величайшим в мире. Если взять культуру, не могу не вспомнить, как к нам приезжали из Америки наши коллеги-композиторы, которые признавались, что в Америке нет ничего похожего на ту огромную государственную поддержку, которая есть в СССР.

"ЗАВТРА". Может быть, разница отношения к культуре и, соответственно, жизнь культуры (в том числе и материальная), сейчас и во времена, о которых вы вспоминали, коренится в разнице культурного уровня руководителей государства? Сталин посещал оперные спектакли, симфонические концерты не протокола ради. А вот Ельцин на моей памяти не посетил такого рода мероприятия ни разу…

Т.Х. Сталин, по-моему, музыку знал лучше, чем кто-либо из нас. Он постоянно ходил на спектакли Большого театра и часто водил туда Политбюро — воспитывал, так сказать, своих сотрудников. Он страстно любил слушать Максима Дормидонтовича Михайлова — замечательный был бас. Сталин был на моей опере "В бурю". Поставил ее Владимир Иванович Немирович-Данченко, премьера была в 1939 году. Итак, там присутствовали Сталин, Молотов, Ворошилов, и им понравилось. Сталин пригласил к себе Немировича-Данченко и меня. Еще раньше предупреждали, чтобы был наготове — но я в тот вечер был в Киеве. Там была премьера той же оперы, дирижировал Рахлин, он никогда не изучал заранее партитуру, и я не мог не быть в Киеве, чтобы хоть верные темпы показать. Но Сталин не обиделся. Во всяком случае, на следующий день в "Правде" напечатали статью, где говорилось, что руководители страны были на премьере оперы "В бурю", и Сталин высказал свою похвалу в отношении спектакля.

Я со Сталиным встречался четыре раза. Позже, когда был уже известным композитором. Сталин знал мою музыку и хорошо к ней относился, об этом говорит и Шепилов в своих воспоминаниях. Именно Сталин назначил меня Генеральным секретарем Союза композиторов. И мне пришлось в очень тяжелые дни 1948 года, когда обливали грязью наших лучших композиторов, зачитывать тот знаменитый доклад, который я не писал и который мне дали за полтора часа до начала Съезда Союза композиторов. Я знал, кто написал доклад, но я никому не стал говорить, кто это, не говорю и сейчас. Принял удар на себя… А писать доклады я тогда еще не умел, был косноязычен, это потом я "насобачился". А тогда, честно говоря, хотел только заниматься музыкой, сочинять, играть на рояле. У меня так хорощо все складывалось в музыке, в любимой профессии, когда неожиданно меня вызвали в ЦК и назначили главой композиторского союза! Мы с женой тогда прорыдали буквально всю ночь…

В то же время Сталин назначил меня и руководителем музыкальной секции комитета по Сталинским премиям. Председателем всего комитета был Фадеев, я — его заместителем, потом Фадеева сменил Тихонов, и я стал уже его заместителем. Поэтому, естественно, мне проходилось беседовать с Иосифом Виссарионовичем. Но какого-то специального разговора, когда бы меня учили, как нужно поступать, у меня со Сталиным не было.

Меня приглашал Жданов, который был образованнейшим человеком. Это сейчас стали из него делать пугало: якобы он был незнайкой, якобы садился за рояль и показывал великим композиторам, как нужно сочинять. Вообще пишут такую белиберду, что трудно представить, чтобы нормальный грамотный человек мог придумать такую штуку, как сейчас придумывают о советских руководителях, писателях. Что, к примеру, сегодня сделали с Горьким, со всей советской литературой!.. Нам оставили только как Евангелие "Мастера и Маргариту". Не спорю — хорошая, талантливая книга. Тем более я был знаком с Булгаковым. Я писал музыку к его пьесе "Дон Кихот", которая шла в театре Вахтангова. Но нельзя же так все переворачивать с ног на голову — возвышая одних, пусть и справедливо, втаптывать в грязь других!

"ЗАВТРА". Сталин в общении был каким: злобным, ожесточенным, равнодушным, холодным, или наоборот — сердечным, приветливым?

Т.Х. Сталин был совершенно нормальный человек. С ним часто спорил Фадеев, мне один раз пришлось поспорить. Фадеев спорил по поводу книги "Даурия" писателя Седых. Мы приехали к Сталину втроем — Фадеев, Симонов, который был руководителем литературной секции, и я — руководитель музыкальной секции. Докладываем всему Политбюро о сложившейся ситуации. Никогда Сталин не вел заседания Политбюро. И в тот день его вел Маленков. Сталин сидел справа и принимал самое активное участие в обсуждении вопросов. Когда Фадеев высказал свое мнение о том, что он против награждения этого произведения Сталинской премией, поскольку там плохо отражена роль партии, Сталин возразил: это же литературное произведение, а не публицистика, зачем нужны такие политические подробности, такая точность? Возник спор. Фадеев сказал, что он категорически против, что он в то время был на Дальнем Востоке и вместе с Сергеем Лазо делал революцию. Он же был двоюродным братом Лазо, которого сожгли в топке японцы. Сталин обратился к Политбюро: ну что, дадим премию Седых? И вопреки мнению Фадеева, эту премию дали.

Или у меня была история. Тогда появился Нечипоренко — потрясающий балалаечник. Я никогда не слышал большего, потрясающего мастерства в этом направлении, чем у Нечипоренко. Он произвел на меня такое впечатление, что я решил во что бы то ни стало выдвинуть его на премию. И выдвинул. Пригласил его, он перед всеми сыграл, все обалдели от его мастерства. Его называли тогда "Ойстрах на балалайке", потому что он играл тогда весь виртуозный скрипичный репертуар на своем инструменте. Это было совершенно невероятно. На прослушивании был и председатель комитета. В то время им был Николай Николаевич Беспалов. Он решил лизнуть Сталину одно место и сказал: товарищ Сталин, такую премию — за народный инструмент? Ну как же можно? Мы этим самым снижаем значение такой престижной премии. И Сталин вроде бы согласился: пожалуй, вы правы. Вижу, что вся моя конструкция рушится. С присущим мне темпераментом я попросил слово у Сталина и стал говорить, что я вообще удивляюсь выступлению Беспалова, который, по-видимому, не знает истории этого инструмента, что еще в XIX веке Трояновский и Андреев приезжали к Толстому, играли ему, и он плакал и рыдал. Игре на балалайке учат в самых престижных музыкальных вузах. И говорить о том, что это все еще самодеятельный инструмент,— я такой глупости не могу пережить и протестую категорически. Тогда Сталин говорит коротко: дадим. И дали.

Вообще в СССР музыка, как в классической Древней Греции, была крупнейшим государственным делом. Духовное влияние крупнейших композиторов и исполнителей, формирующее умных и волевых людей, было огромным, в первую очередь через радио. Наш Союз композиторов обладал огромной материальной мощью. Мы в год имели 20 миллионов рублей! По тем временам — это колоссальная сумма. Мы строили дома, давали бесплатно квартиры. Создавали Дома творчества. А фестивали и концерты! При Музфонде существовал специальный отдел музыкальной пропаганды, задачей которого была организация и пропаганда новых произведений. Мы построили свою типографию и свое издательство "Советский композитор". Издавали произведения, в том числе и молодых композиторов. Попробуйте сейчас что-нибудь издать! Только сами, за свои деньги.

"ЗАВТРА". Я участвовал в двух крупных хоровых фестивалях. Первый из них — Фестиваль отечественной хоровой музыки, задуманный Георгием Васильевичем Свиридовым — проходил в тот период, когда вы возглавляли Союз композиторов СССР. Это был 1990 год. И Фестиваль проходил в крупнейших концертных залах столицы. Тогда в Колонном зале дома Союзов исполнялись три моих произведения, и могу сказать, что я как композитор был избавлен от любой рутинной, бумажной работы. Я не занимался подбором помещения. Не готовил для исполнителей ноты, это делали специальные переписчики, специальные люди ксерокопировали их для хора...

Т.Х. Да, тогда создали бюро переписки…

"ЗАВТРА". Задачей молодого композитора тогда было присутствовать на репетициях и кланяться под аплодисменты. В этом году я также был участником государственного фестиваля “Всероссийские хоровые ассамблеи”, посвященного 90-летию Свиридова. При всей благодарности к титаническому труду его организаторов, скажу, что все нотно-транспортные проблемы приходилось решать самому и за свой счет. Вот вам и разница.

Т.Х. Тут и говорить нечего. Потому что мы тратили огромные деньги на пропаганду нашего искусства по всей огромной стране. Концерты проходили по всему СССР. А сколько мы устраивали пленумов в разных наших республиках! Потом я решил провести международные фестивали, и мы их успели провести три. Последний был в Ленинграде. Туда мы привезли весь цвет мировой музыки. Самые знаменитые композиторы всего мира участвовали в концертах Ленинградского мирового фестиваля. Были деньги на организацию, и приезжие музыканты жили бесплатно в шикарных гостиницах, кормили их тоже бесплатно, некоторым оплачивали и дорогу. Это был достойный прием гостей со всего мира нашим великим государством. Сейчас же в мире, насколько мне известно, даже и не догадываются, что в России остались еще настоящая музыка и влюбленные в свое дело музыканты…

[слушатель-любитель]

Без сомнения, это величайший человек, который нашу Родину превратил в такое государство, которое стало величайшим в мире.
<…>
Сталин, по-моему, музыку знал лучше, чем кто-либо из нас. Он постоянно ходил на спектакли Большого театра и часто водил туда Политбюро — воспитывал, так сказать, своих сотрудников...

С первым невозможно не согласиться.
Со вторым -- с той оговоркой, что (видимо) он знал музыку лучше других руководителей высокого ранга, например, членов Политбюро.
Что он безусловно знал лучше очень многих -- так это "науку" руководителя или менеджера, как теперь говорят.
(Впрочем непростительные ошибки и у него, как у менеджера, были.)
Посмотрим, что пишут в других потоках по этому поводу:

Давайте попробуем представить, как сегодня выглядит организация творческого процесса.
<опускаем частные рассуждения про "презренный металл", и читаем дальше --С-Л>
И именно он (она, оно) заключает договор с режиссером, дирижером, автором, солистом итд., исходя из своих представлений! Вот это, наверное, и есть ключевой момент. Творец будет головой творческого процесса, но эта голова в любой момент может слететь с плеч долой по воле лица, которое, вроде, и не имеет отношения к творчеству. Сегодня творческое лицо театра определяет главный дирижер А или главный режиссер Б. Но уже завтра это будут совсем другие лица - дирижер В и режиссер Г. А директор останется тот же. Вопрос: кто, в конечном счете, принимает решение о том, каким будет лицо театра?

Если взять чуть повыше директора, то теперь эти решения принимает министр культуры или какой-то его зам. А раньше эти решения принимал тот, кто музыку знал лучше других руководителей. А главное -- тот, кто ставил задачу сделать ее достоянием и сотрудников-руководителей, и всего народа. Теперь же накопленные предыдущими поколениями достижения и авторитет (Большого театра, например) буквально разменивают на "звонкую монету", ничего нового при этом не создавая.
Однако, когда все дотла разменяют, что делать-то потом будут?

Видимо, эти горе-менеджеры о "потом" просто не задумываются. В том смысле, что свое "потом" они связывают с совсем другой деятельностью, измеряемой, разумеется, исключительно в "убитых енотах". При Сталине у них было бы совсем другое "потом"... И поделом было бы им за это !

[NeDo]

Есть прямая опасность, что обсуждение данной публикации повлечет за собой очередную свару...
Чтобы миновать ее, хотелось бы, чтобы акцент был не на том, как хорошо было тогда и как плохо сейчас, а на любопытных исторических фактах и деталях биографии Хренникова, вносящих еще один четкий и характерный штрих в хронику его времени.

Легендарный школьный учитель по хору... Рославец в Ельце... Хренниковская музыцирующая семья, в которой десять человек детей, сам - десятый. Игра Тихона на гитаре, а потом на стаканах, а потом на фортепиано, а потом аж в класс к Нейгаузу...

И помимо встреч и контактов со Сталиным, и помимо руководства СК в его биграфии было много чего интересного.

[Михаил Навин]

Т.Х. Сталин, по-моему, музыку знал лучше, чем кто-либо из нас. Он постоянно ходил на спектакли Большого театра и часто водил туда Политбюро — воспитывал, так сказать, своих сотрудников. Он страстно любил слушать Максима Дормидонтовича Михайлова — замечательный был бас. Сталин был на моей опере "В бурю". Поставил ее Владимир Иванович Немирович-Данченко, премьера была в 1939 году. Итак, там присутствовали Сталин, Молотов, Ворошилов, и им понравилось. Сталин пригласил к себе Немировича-Данченко и меня. Еще раньше предупреждали, чтобы был наготове — но я в тот вечер был в Киеве. Там была премьера той же оперы, дирижировал Рахлин, он никогда не изучал заранее партитуру, и я не мог не быть в Киеве, чтобы хоть верные темпы показать. Но Сталин не обиделся. Во всяком случае, на следующий день в "Правде" напечатали статью, где говорилось, что руководители страны были на премьере оперы "В бурю", и Сталин высказал свою похвалу в отношении спектакля.

А вот "Леди Макбет" этому корифею не понравилась...

Т.Х. Сталин был совершенно нормальный человек. С ним часто спорил Фадеев, мне один раз пришлось поспорить. Фадеев спорил по поводу книги "Даурия" писателя Седых. Мы приехали к Сталину втроем — Фадеев, Симонов, который был руководителем литературной секции, и я — руководитель музыкальной секции. Докладываем всему Политбюро о сложившейся ситуации. Никогда Сталин не вел заседания Политбюро. И в тот день его вел Маленков. Сталин сидел справа и принимал самое активное участие в обсуждении вопросов. Когда Фадеев высказал свое мнение о том, что он против награждения этого произведения Сталинской премией, поскольку там плохо отражена роль партии, Сталин возразил: это же литературное произведение, а не публицистика, зачем нужны такие политические подробности, такая точность? Возник спор. Фадеев сказал, что он категорически против, что он в то время был на Дальнем Востоке и вместе с Сергеем Лазо делал революцию. Он же был двоюродным братом Лазо, которого сожгли в топке японцы. Сталин обратился к Политбюро: ну что, дадим премию Седых? И вопреки мнению Фадеева, эту премию дали.

Да, серьозный научный спор по поводу наверное д...вой книги.

Я со Сталиным встречался четыре раза. Позже, когда был уже известным композитором. Сталин знал мою музыку и хорошо к ней относился, об этом говорит и Шепилов в своих воспоминаниях. Именно Сталин назначил меня Генеральным секретарем Союза композиторов. И мне пришлось в очень тяжелые дни 1948 года, когда обливали грязью наших лучших композиторов, зачитывать тот знаменитый доклад, который я не писал и который мне дали за полтора часа до начала Съезда Союза композиторов. Я знал, кто написал доклад, но я никому не стал говорить, кто это, не говорю и сейчас.

А кто обливал-то? И почему дни были тяжелые? "Враги" что-ли помешали?

С первым невозможно не согласиться.

Возможно. Невозможно согласиться. Хотя бы на том последнем и неважном основании, что он растоптал лучших композиторов, а вот Хренникова оставил, так что тот сейчас выгораживается...<удалено модератором>

[Сергей]

Господа, заголовок статьи, конечно, провоцирующий.

Но всё же давайте не обсуждать Джугашвили--для этого есть газета, из которой взято это интервью--а обсуждать этот материал токмо с точки зрения тематики нашего Форума.

Спасибо

[iriah]

Если с точки зрения форума, то Джугашвили имел несчастье скончаться в один день с великим Прокофьевым. Всё!
Рассказ Тихона Хренникова во многом о Больших Деревьях молодости.

[TeeJ]

Да, серьозный научный спор по поводу наверное д...вой книги.

А кто обливал-то? И почему дни были тяжелые? "Враги" что-ли помешали?

а вы хоть читали эту книгу?? если нет - тогда и не говорите про нее ничего!
обливали те, которые писали и подготавливали этот доклад... вообще-то их имена известны!