«В каждой музыке - Бах, в каждом из нас – Бог» (Бродский)

[zarastro]

Хотя мы и договаривались, не поднимать на форуме религиозные темы, но дискуссия по поводу 6-й партиты и МВП, заставила меня открыть дискуссию под данным названием. Предлагаю публиковать здесь свои и чужие тексты, касающиеся музыки Баха и "общения с вечностью". Вопрос о том насколько музыка Баха является духовной или светской, как мне кажется надуман. Все зависит от того, что ты сам в ней находишю. Можно исполнить (или услышать) Страти по Матфею, так, что они покажутся всего лишь "театрализованным представлением на исторические темы", а можно в "Музыкальном приношении" услышать молитву. Так что все зависит от исполнения-восприятия, а Бах уже все давно написал.

Хочу привести здесь реконструкцию трактовок ХТК Болеславом Леопольдовичем Яворским

I том

Фуга C-dur
Was Gott tut, das ist wohlgetan
"Что Господь делает, то во благо"

Фуга cis-moll
Nun Komm, der Heiden Heiland
"Приди, язычников Спаситель!"

Фуга d-moll
Befiehl du deine Wege
"Укажи твои пути"

Фуга Es-dur
Jesaja dem Propheten das deschah
"Это случилось с Пророком Исайей"

Фуга Es-dur
Dir, dir, Jehova, will ich singen
"Тебе, тебе, Иегова, хочу я петь"

Фуга dis-moll
Aus tiefer Not schrei ich zu dir (1-я мелодия)
"Из бездны бед взываю я к Тебе"

Фуга E-dur
Eiu feete Burg
"Господь моя крепость"

Фуга F-dur
Nun danket alle Gott
"Теперь возблагодарите все Господа"

Фуга Fis-dur
Wir glauben all’ an einen Gott
"Все мы веруем во единого Бога"

Фуга fis-moll
Aus tiefer Not schrei ich zu dir (2-я мелодия)
"Из бездны бед взываю я к Тебе"

Фуга G-dur
Allein Gott in der Hoh'sei Ehr'
"Только один Бог на небесах"

Фуга g-moll
Mein Seel, о Herr, muss loben dich
"Моя дума, о Господь, должна хвалить Тебя"

Фуга As-dur
Wie schon leuchtet der Morgenstern
"Как прекрасно светит утренняя звезда"

Фуга gis-moll
Herr Jesus Christ, du' hochstes Gut
"Господь Иисус Христос, Ты высшее благо"

Прелюдия A-dur
Wie schon leuchtet der Morgenstern
"Как прекрасно светит утренняя звезда"

Фуга a-moll
Christ unser Herr zum Jordan Kаm
"Христос, Господь нам, пришел к Иордану"

Фуга B-dur
Nun Komm, der Heiden Heiland
"Приди ж, язычников Спаситель"

Прелюдия b-moll
Aus tiefer Not schrei ich zu dir (2-я мелодия)
"Из бездны бед взывал я к Тебе"

Фуга b-mоll
Aue tiefer Not schrei Ich zu dir (1-я мелодия)
"Из бездны бед взываю я к Тебе"

Фуга H-dur
Ein feste Burg
"Господь моя крепость"


II том

Фуга C-dur
Nun danket alle Gott
"Теперь возблагодарите все Господа"

Фуга С-moll
Vater unser io Himmelreich
"Отче нам в Царстве небесном"

Фуга Cis-dur
Herzlich tut mich erfreuen
"Сердечно меня радует"

Фуга cis-moll
Christ lag in Todesbanden
"Христос лежал в пеленах смерти"

Фуга Es-dur
Wie lieblich schon, Herr Zebaoth
"Как же прекрасно, Господь Саваоф"

Фуга E-dur
Jesu, nun sel gerpreiset
"Восхвали же Иисуса"

Фуга E-dur
Herr Gott, dich loben wir
"Тебя, Боже, хвалим"

Фуга A-dur
Allein Gott in der Hoh' sei Ehr (das Gloria)
"Только один Бог на небесах"

Прелюдия b-moll
Aus tiefer Not schrei Ich zu dir (2-я мелодия)
"Из бездны бед взываю я к Тебе"

А теперь, предлагаю вам отрывок из трактата Якова Семеновича Друскина, который по сути своей связан с этой проблематикой, а по форме .... - ну вы сами увидите.

Яков Друскин
"Видение невидения"
"Недавно я выходил из какого-то помещения. Подходя к двери, я поднял голову, чтобы не натолкнуться на что-либо, и вдруг увидел перед собою худого старика, чем-то знакомого, но очень чужого. Он шел прямо на меня и смотрел как бы сквозь меня. Мне стало страшно, и почти сразу же я понял:
это я - рядом с дверью было зеркало. Мне стало еще страшнее, и, отвернувшись, я быстро вышел.
Почему мне стало страшно? На улице я встречаю много чужих людей, но они мне не страшны: они не очень чужие, а тот, кого я увидел в зеркале, показался мне очень чужим. Почему? Я думаю, потому, что одновременно он показался мне чем-то знакомым. Именно знакомство с ним было тем, на основе чего я и мог почувствовать свою противоположность ему - чужое. С другими людьми, которых я встречаю на улице, у меня нет непосредственной связи - общего, поэтому я не чувствую свою противоположность им, их отчужденность мне, противоположение здесь неопределенное. Но с тем, кого я увидел в зеркале, у меня было общее - родовое отличие: знакомое, и на основе его сильнее выступило видовое различие - отчужденность, это уже определенное противоположение. Поэтому он, то есть тот, кого я увидел в зеркале, показался мне очень чужим. Почему мне стало страшно? Потому что знакомое и близкое оказалось совсем чужим:
знакомое и близкое чужое, причем совсем чужое, - страшно. И еще: страшно было от того, что он смотрел прямо на меня и как бы не видя меня, сквозь меня.
Почти сразу же я понял, что это я, что это мое отображение в зеркале, и мне стало еще страшнее. Почему? Потому ли, что я увидел, как я стар? Но это меня абсолютно не волнует и не трогает. Потому ли, что я увидел свой грех, свою греховность? Но свою греховность я вижу каждый день и не в зеркальном отображении, а прямо, внутри себя. Может, сама зеркальность отображения испугала меня? Может, я увидел анти-себя, неожиданно, неподготовленно увидел свое ан-ти-я? Не знаю. Мне кажется, во внешнем отображении я увидел свое внутреннее, духовное анти-я. Мне стало страшно, потому что я понял, что знакомое и близкое чужое, уже совсем чужое - не тот старик, которого я увидел в зеркале, а я сам: я сам себе чужой.
"Положивший руку на плут и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия небесного" (Лк. 9, 62). Руку"на плуг я положил уже очень давно. И не я ее положил, она была положена не мною весной 1911 года. Но я часто, очень часто оглядывался назад. Но вот уже три года, как и оглядываться некуда, позади меня ничто, а что было - вошло уже в меня и есть сейчас, как мое жало в плоть. Позади уже ничего нет, а я все еще оглядываюсь: в малодушии и унынии, в легкомыслии, в мечтательности и бесовском парении мыслей оглядываюсь назад на ничто. Ничто - не то, что было, оно во мне, ничто - какая-то моя оболочка, когда-то живая, а сейчас мертвая, какая-то моя шелуха. Ничто - само оглядывание назад. Уже некуда оглядываться, а я все оглядываюсь назад, оглядываюсь на само оглядывание; потому что больше не на что оглядываться. Вот что я увидел, взглянув на старика, идущего на меня, смотревшего сквозь меня. Этот близкий и совсем чужой мне - я сам; я сам, самый близкий мне, самый чужой себе.
___________________

Я запутался в своих я, в своих я и в своих анти-я. Попробую по порядку перечислить их.
1. Я - чужой себе. Здесь два я: я и другой я, чужой мне. Но может быть и так: я - чужой себе, а тот, кто мне чужой, может, он и есть мое подлинное я - сокровенный сердца человек? А я в малодушии и легкомыслии бегу от него?
2. Я сам - чужой себе. Здесь уже три я, потому что "я сам" предполагает рефлектирование и объективирование себя самого: рефлектирующее и объективирующее я - я как субъект рефлексии, рефлектируемое и объективируемое я - я как объект рефлексии. Тогда можно задать три вопроса: кто рефлектирует - я, которому другой я - чужой, или чужой мне, или сокровенный сердца человек? Но последнее предположение сразу отпадает: сокровенный сердца человек не рефлектирует, рефлексия - в грехе и грех, а сокровенный сердца человек - или еще до греха, в невинности, или после греха, в святости, к которой я призван или, во всяком случае, зван. Скорее всего, рефлектирует первое я - я сам и в рефлексии и самообъективи-ровании все дальше уходит от себя самого.
3. Я - чужой себе самому. И здесь три я, потому что "себе самому" - такое же рефлектирование и самообъективирова-ние, как и "я сам". Сокровенный сердца человек - скорее, первое я, оно со страхом смотрит на себя самого, в самообъ-ективировании все дальше уходящего от себя самого. Это бегство от себя самого страшно: это какое-то самопоедание в самоопустошении.
4. Я сам - чужой себе самому. Здесь уже четыре я, так как оба объективируются. Здесь уже нет сокровенного сердца человека, рефлектирование и объективирование изгнало его: в грехе я ушел от себя самого, в грехе иду все дальше от себя самого, разделяюсь в себе, грех ест меня, я сам поедаю себя самого; как бес в земле Гадаринской, говорю: имя мне - легион, легион моих грехов, пожирающих меня. В этом внутреннем разделении, распадении, самопоедании я уже потерял и себя самого: "Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит" (Мф. 12, 25). Я разделился сам в себе, не устоял, опустел. Наступила мерзость запустения.
5. Я, близкий себе, - самый чужой себе. Здесь три я: я, которому я и близкий, и чужой; я, который близок мне; я, чужой мне. Здесь нет объективирования и все же три я. Кто из них мое подлинное я, мой сокровенный сердца человек - тот ли, который разрывается между близким и чужим мне и, разрываясь, в непонятном противоречивом единстве отожествляет* и близкое и чужое? Или близкий мне? Или чужой?
Или все три - непонятное мне единство, даже тожество, сокровенного сердца человека? Христос говорит: "Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною" (Лк. 9, 23).
"Если кто приходит ко Мне и не возненавидит... жизни своей, тот не может быть Моим учеником" (Лк. 14, 26).
"Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее" (Мф. 16, 25).
"Любящий душу свою потеряет ее, а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную" (Ин. 12, 25).
Тогда самый близкий мне - не самый ли далекий и чужой мне? Тот я, который мне ближе всего, - не самый ли далекий и чужой? А самый далекий - не самый ли близкий? В отвержении себя, в ненависти к себе, в потере себя я обретаю себя, сохраняю себя в жизнь вечную. Тогда все три я отожествились в моем сокровенном сердца человеке и уже не я отожествил их, а Христос во мне.
6. Я, близкий себе самому, - чужой себе. Здесь четыре я, так как второй я объективирует себя и сокровенный сердца человек или в первом я, или в последнем.
7. Я, близкий себе, - чужой себе самому. И здесь четыре я, но объективируется не близость себе, а чужое - отчужденность от себя.
8. Я, близкий себе самому, - чужой себе самому. Здесь уже пять я, так как объективируется и близость, и отчужденность. Сокровенный сердца человек загнан в первое я. Но что \ осталось от него после объективирования, и близости, и отчужденности? Почти ничего, и начинается мерзость запустения.
9. Я сам, близкий себе самому, - чужой себе самому. Здесь уже три объективирования, полное опустошение и мерзость запустения. Это уже геенна огненная.

Вот я проанализировал себя самого, свои я и анти-я, все свои возможности и пришел к последней, самой страшной -геенне огненной, геенне огненной во мне самом, где не будет, а уже есть плач и скрежет зубовный. Не это ли и испугало меня, когда я увидел свое анти-я? Когда увидел близкое мне как самое далекое и чужое?
_____________________________
Я не перечислил все свои я и анти-я. Я взглянул на себя как бы с одной стороны и нашел в себе нескольких я и анти-я, они реально существуют во мне - в моем взгляде на меня, потому что я и есть мой взгляд на меня. Но в одном взгляде на себя я не могу исчерпать себя: у меня множество взглядов на себя, я и есть множество взглядов на себя. Это множество несчетно: хотя в каждом взгляде на себя я нахожу конечное число я и анти-я, потому что я сотворен и конечен, но несчетно множество моих взглядов, потому что я сотворен по образу и подобию моего бесконечного Творца.
В первом взгляде на себя я предполагал, что самый близкий мне - я. Так ли это? И вот теперь, в рефлексии, в другом взгляде на себя, я уже не знаю, что сказать. В рефлексии я уже не вижу себя, в рефлексии я - я сам. Но я сам - уже не я, я сам - объект своей рефлексии, объективирован самим собою. Кто же я сам? И я снова объективирую себя самого: я сам - сам. Ведь я ищу не то, что мне принадлежит, не то, что я имею, а то, что я есть. Мои чувства, желания, прихоти - все это я имею. Кто имеет? Я, я сам. Но кто я сам? Я сам - сам. Другого ответа в рефлексии я не нахожу: все, что найду в рефлексии, кроме самой рефлексии, самого самообъективиро-вания, принадлежит мне, все это я имею, я сам имею. Я спрашиваю: кто я? И уже ответ "я - я сам" объективирует меня. В рефлексии и самообъективировании я не найду себя: я все дальше ухожу от себя, пока не теряю себя в мерзости запустения, в геенне огненной. В рефлексии я сам, рефлектирующий о себе самом, ближе всего себе. Но именно себя самого я и теряю в рефлексии о себе самом. Кто теряет себя самого? Я сам теряю себя самого. Я увидел это в пустом, невидящем взгляде на себя. Но кто же увидел, ведь я сам потерял себя самого, ведь сначала я даже не узнал себя? И как я увидел себя самого, уже потерявшего себя самого в мерзости запустения? Как я увидел, что эта мерзость запустения - моя, что это я?
Я нахожу в себе, по крайней мере, двух я. Одно я - я в невинности, до всякой рефлексии, даже до возможности рефлексии. Но я уже не невинный, насколько помню себя, я не невинный и свою утерянную невинность помню, как то, что забыл. Затем я нахожу в себе себя рефлектирующего: я сам, думающий о себе самом, думающем о себе самом... Это самообъективирование я могу продолжать как угодно далеко, но чем дальше, тем больше удаляюсь от себя самого и в ? конце концов теряю себя. Мое первое невинное я - я уже не помню, помню, как то, что забыл; мое второе я - себя самого - я теряю. Кто же увидел свою мерзость запустения? Кто же я, увидевший пустой, невидящий взгляд? Кто понял, что пустой, невидящий взгляд - мой взгляд?
_____________________________

Бог сотворил меня по Своему образу и подобию. Его образ и подобие - вечно и бесконечно, время для Него ничто. Тогда акт моего творения для Него вне времени, но для меня, для моего взгляда, относится к определенному моменту времени. Поэтому, рассуждая по-человечески, и акт моего творения я разделю, найду в нем три момента: причину, цель, осуществление цели. Причина: почему Он сотворил меня? Это мне неизвестно. Цель: зачем Он сотворил меня? Цель сказана в словах: образ и подобие Его - чтобы я уподобился Ему. Для нас начало, представление цели, ее осуществление разделяются во времени, для Бога и начало, и конец - одно: сейчас, вечное сейчас. Но мы рассуждаем по-человечески и не можем рассуждать не по-человечески. Тогда говорим:
Бог создал меня невинным и безгрешным, как и все, что Он сотворил, и возложил на меня бесконечную, непосильную для меня ответственность за меня, за мое существование, за все Свое творение, чтобы в абсолютном несоответствии возложенной на меня бесконечной ответственности с моими конечными, как у сотворенного, силами у меня открылись глаза, чтобы я получил лицо, взгляд, увидел Его взгляд и стал святым, как и Он свят.
Мое экзистенциальное противоречие:
я не могу принять на себя бесконечную ответственность, так как она непосильна для меня;
я не могу не принять ее, так как Он уже возложил ее на меня.
Мой первоначальный, или первородный, грех: мое абсолютное несоответствие возложенной на меня бесконечной ответственности. Тогда сама бесконечная ответственность стала моей виной - виной без вины, так как не я сам сотворил себя.
Бесконечная ответственность принадлежит только Творцу и неотделима от Его абсолютной, даже немотивированной свободы. Поэтому Его дар мне бесконечной ответственности был также даром абсолютной свободы. Но в невозможности ни принять Его дар, ни не принять абсолютная свобода стала только свободой выбора - грехом, Его бесконечный дар мне стал проклятием (Быт. 3).
Он сотворил меня невинным, не знающим греха и зла, а потому и добра, в котором я жил. Пусть это будет мое я. Бесконечная ответственность, возложенная Им на меня, непосильна для меня. Тогда я пал - это я сам, пусть это будет моим анти-я. Я пал не потому, что выбрал зло, я пал, потому что выбрал - все равно что, добро или зло, сам выбор; свободный выбор и есть зло и грех: и даже выбрав добро, как выбранное я сделаю его злом, как выбранное оно и есть зло. Свободно ли я выбрал свободу выбора? Вопрос бессмысленный. Так же, как и вопрос: что было до творения мира? До творения мира не было и самого "до". И также до свободы выбора не было и свободы выбора. Невинный, не имея лица и взгляда, не имеет и свободы, и возможности свободного выбора. Невозможность ни принять Его бесконечный дар мне, ни не принять его и есть мое состояние свободного выбора.
Я - невинен, я сам - грешник. Строго говоря, о своем уже утерянном невинном я я даже не могу сказать: я. Невинный еще не я, только мне: "сейчас-здесь мне", и для этого невинного мне нет еще ни до, ни после, ни раньше, ни позже, нет и ты и нет я. Я могу сказать о себе "я", только сказав "я - я сам", то есть уже согрешив: я сам, само во мне ограничивают меня, замыкают собою, отделяют и от ближнего, и от Бога: от ты и от Ты. Но также и от меня самого: в самообъек-тивировании я теряю себя.
Так как я не могу сказать о себе "я", не сказав "я сам", то не могу уже сказать: я - невинный, я сам - грешник. И все же я чувствую в своей разделенности утерянную невинность. Пусть я будет рефлексом утерянной невинности во мне, а я сам - грешник. Ведь не два только разделенных я во мне, если бы оба я были только разделены, то я сам не был бы разделен. Именно потому, что я - один я, я сам - один, именно поэтому я сам разделяюсь и распадаюсь. Дважды разделяюсь: во-первых, я нахожу в себе свое я как рефлекс невинности, и в то же время я - я сам, грешник. Во-вторых, я сам в самообъективи-ровании разделяюсь и распадаюсь. Если я - рефлекс моей невинности, то я сам - рефлекс моей греховности.
Я сам как объективирование себя самого - теоретический рефлекс моей греховности, как свобода выбора - практический. Но в ограничении и замыкании самим собою я закрываюсь и от Бога, и от ближнего, и от себя самого. Тогда теоретический рефлекс становится практическим. А практический рефлекс в рефлексии и систематизации становится теоретическим рефлексом: дихотомический принцип разделения, дизъюнкция, закон противоречия и исключенного третьего - теоретическая сублимация свободы выбора. В теоретическом стремлении к полной, непротиворечивой системе проявляется мое практическое стремление: скрыть от себя самого свою неполноту, недостаточность и противоречивость, тяжесть и боль бытия. Полной, непротиворечивой системой я закрываюсь от себя самого. Саму связь теоретического с практическим, обращение одного в другое я называю первоначальным обращением. Оно проявляется в гипо-стазировании. Гипостазированием первого рода я называю то, что и обычно называется гипостазированием: превращение абстракций, созданных моим павшим в Адаме разумом, в реальности, вернее, понимание их как реальностей, потому что невозможно превратить абстракцию в реальность. В ги-постазировании второго рода я, наоборот, опредмечиваю реальности, превращаю реальности в абстракции, разделяя и распределяя их по категориям, созданным моим разумом. В первом случае я принимаю абстракцию за реальность, во втором - абстрагирую реальность.
Гипостазирование - третий рефлекс моей греховности и проявляется в моей первородной лживости - в невозможности не лгать. Чтобы не гипостазировать само гипостазиро-вание, я приведу конкретный пример моей ноуменальной лживости. Так как я уже пал, то и хорошее делаю плохим, добро - злом. Соборность, то есть открытость к ты и к Ты, - добро. Если я закрываюсь от своего ближнего - это плохо, зло, грех. Но когда я открываюсь ему, подхожу к нему с "открытой душой", это бывает часто еще хуже: "открытая душа", во ( всяком случае иногда, вызывает отвращение. Но еще чаще бы-вает отвращение к своей "открытой душе". Если бы я еще говорил о своих личных переживаниях, обидах, неудачах, если бы я расчувствовался - отвращение к себе было бы еще понятным. Но об этом я не говорю, и все же после разговоров иногда бывает невыносимое отвращение к себе. Почему?
Я буду различать эмоционально-психологический субъективизм и абсолютную субъективность, первое - только мое, второе - тоже мое, самое глубокое мое, но не только мое. Второе - абсолютно не мое, не помещающееся в моей душе, и именно это абсолютно не мое - абсолютно мое.
Эмоционально-субъективистские излияния могут вызывать отвращение и стыд - это еще понятно. Но почему бывает стыдно и после высказывания абсолютной субъективности - непомещающегося в моей душе? Почему иногда бывает стыдно даже после записи абсолютно субъективных высказываний, причем не когда плохо записано, а именно когда хорошо? Почему иногда бывает стыдно от того, что называют радостью творчества, не от мук, а именно от радости творчества?
Я существую. Мое существование есть существование и высказывание моего существования. Высказывание фиксируется: письменно, устно или мысленно. То, что я сейчас пишу, тоже есть высказывание моего существования, ноуменального существования. Почему же письменное, а иногда и мысленное, особенно же устное фиксирование моего высказывания вызывает иногда отвращение и стыд? Я имею в виду здесь стыд не от-плохого фиксирования, а именно от хорошего. Какую-то роль здесь играет и самоудовлетворение, то есть самодовольство. Когда я хорошо запишу или скажу, мне начинает казаться, что я "разбогател и уже ни в чем не имею нужды", и я уже забываю, до чего я "несчастен, и жалок, и нищ, и слеп", я уже не вижу "срамоты наготы своей" (Апок. 3, 17; 1.
Когда же после этого затмения, ослепления самим собою совесть обличает меня, мне делается стыдно, я чувствую отвращение к себе самому.
Но здесь есть и другое. Различаются высказывание моего существования, то есть непомещающегося в моей душе, и оттенок, даже не оттенок, а оттенок оттенка моего высказывания. Мое высказывание может быть правильным и хорошим. И оттенок его, то есть как моего высказывания, может быть правильным и хорошим. Все это зафиксировано письменно или устно, в разговоре. Но оттенок оттенка моего высказывания, нигде вне меня не зафиксированный, только мой и во мне, никому другому, кроме меня и Бога, неизвестный, - это сама моя первородная ложь, первородная лживость. Поэтому я всегда лгу, даже говоря правду. Всякий человек есть ложь, сказал апостол Павел. Я не лгу, только когда говорю: ложь я, и все мои слова ложь, то есть когда каюсь. Но когда я говорю это другому человеку или записываю, как сейчас на бумаге, я уже лгу. И когда говорю себе - тоже лгу. Я не лгу, когда говорю это Богу. Я не лгу, когда уже и не я говорю, "потому что мы не знаем о чем и как должно молиться", я не лгу, когда "Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за меня" (Рим. 8, 26).
Может, мне стало страшно, когда я увидел пустой, невидящий взгляд, потому что он обнаружил мою первородную ложь? Он смотрел на меня и не видел меня, смотрел сквозь меня. Но ведь это был мой взгляд. Я смотрел на себя и не видел себя. Я смотрел сквозь себя и увидел страшное."
(Яков Друскин)

[Stanislav]

Произведения Баха противосейсмичны: они выдерживают и девятибальные интерпретации, между тем, как сонаты-сооружения Гайдн - Моцарт - Бетховен рушатся и при трехбальных.

Бах озадачил человечество своим "Хорошо темперированным клавиром". Под названием "Прелюдии и фуги" он зашифровал имеющиеся там в изобилии аллеманды, гавоты, сарабанды и жиги, теперь человечеству приходится отгадывать, "что есть что". И оно изрядно путает.

[deitch]

Вот - немного не в тему - вспомнил старую свою попытку пойти по стопам баховской ХТК-ной интонации (не в плане развития темы, а именно в плане интонации). Кажется, этот текст одно время был для меня чем-то вроде манифеста, мне казалось это чем-то вроде универсального словаря моих отношений с "городом и миром".

ПРЕЛЮДИЯ И ФУГА

Во время беседы я потираю указательным пальцем правое крыло носа - сверху вниз, ношу рюкзак на правом плече, что вызывает с твоей стороны нарекания: в свою очередь ты привыкла видеть слева от себя - мужчин и домашних животных, рюкзак мешает взять меня под руку. Не люблю жить в одном городе больше пяти лет, безвыездно находиться где бы то ни было больше недели, не убиваю тараканов и комаров - из опасения быть убитым, редко смеюсь, плачу - чрезвычайно редко, боюсь определенного рода людей, некоторых - люблю, к остальным испытываю умеренный интерес, на ночь кладу под голову две подушки, засыпаю не сразу, но очень крепко, не важно где - дома, в гостях, на природе, в купейном или плацкартном вагоне, на тумбочке дневального, в карауле - расхаживая вдоль длинного крашеного зелёной краской забора. Я привык долго вертеть в пальцах незажжёную сигарету, прежде чем закурить, также - карандаш, авторучку, проездной билет, за что не раз попадало от контролёра, от соседа по парте; в детстве меня, дальтоника, донимали вопросами: какого цвета - земля, пионерский галстук, небо, волосы, кровь, я всегда отвечал: белого, любил врать, особенно - незнакомым людям, называл не ту цифру, если спросят который теперь час, прикидывался туземцем, рассказывал небылицы, и мне верили. Я и теперь - вру (но совесть просыпается всегда слишком поздно, и как бы в наказание за уже свершившийся грех меня самого вводят в заблюждение: часто приходится наблюдать как сбываются нелепейшие из прогнозов, доверенные тет-а-тет случайному попутчику, читателю или какому-нибудь второстепенному персонажу), кладу в стакан две ложки сахара, тщательно мою по утрам перепонки между пальцами, не ем мясо коровы, свиньи, птицы, а ем мясо рыбы - с рыбой у меня договор о взаимности, бабушка рассказывает, что когда я умирал полуторогодовалым ребёнком, бредил рыбами, всё мне казалось, что вокруг - одни рыбы, и я среди них, на дне. Наверное, когда-нибудь я научусь различать марки автомобилей, куплю квартиру и стану зарабатывать бешеные деньги, временами почти стыдно, что всего этого я не умею: не знаю по именам членов правящего кабинета, не починяю электроприборы; однажды выяснилось, что мне никогда не сыграть на трубе, это было не просто разочарование - впервые моим превращениям положили предел, с тех пор я знаю о том, что не знаю своих пределов, но они, тем не менее, существуют.

Мы говорили об алхимии и беременности, о твоей беременности и китайской алхимии, о беременности, когда беременеют, и об алхимии, когда беременеют и спустя девять месяцев рожают сквозь тайное отверстие на темени, мы говорили о сталеварах - могучих, в кожаных фартуках, о солнечных протуберанцах и хлебопёках - в кожаных фартуках, о каменщиках и масонах, о том, что к вечеру станет легче и неплохо было бы выйти из дому: сделать вид, что мы - есть, что мы - тоже, что - мы, ведь о нас позабыли на улицах: кузнецы, сталевары, хлебопёки и каменщики, директора банков и топ-модели, они, прямо скажем, не уверены в нашем существовании, мы для них вроде летающих тарелок, бермудского треугольника. Завтра скажут: на улицах видели пару беременных, нарушая всемирный закон притяжения и отталкивания, они шли.

[Walter Boot Legge]

По поводу текста Друскина.
Во время вчерашнего чата, я задал автору публикации вопрос о связи данного текста с Бахом ( связь с Богом очевидна). Ответа на вопрос не увидел (в чем может быть и моя вина). Независимо от ответа я благодарен Зарастро за эту публикацию.

В другом чате мне показалось, что кто-то намекнул на параллель между структурой текста Друскина и контрапунктом. Я ничего не понимаю в фугостроении и, возможно, я воюю с мельницами, оспаривая то, что не было прознесено/написано: ЧАТ есть ЧАД , но - на всякий случай - я категорически против такой параллели.

[deitch]

Walter Boot Legge, мне кажется, связь совершенно очевидна.

Различные преломления авторского "я" ("Я запутался в своих я, в своих я и в своих анти-я.") аналогичны разработке темы у Баха, её умножению и огранке. Полифония, сэр

[Walter Boot Legge]

Walter Boot Legge, мне кажется, связь совершенно очевидна.

Различные преломления авторского "я" ("Я запутался в своих я, в своих я и в своих анти-я.") аналогичны разработке темы у Баха, её умножению и огранке. Полифония, сэр

Ах да, это были Вы, Deitch! Значит не послышалось...
Да это сравнение, первое что приходит в голову....

Но не забывайте что фуга первая из музык достойная называться "игрой детей перед Богом" (с) и во славу Его. Можно ли так сказать об этой грандиозной попытке взгляда внутрь себя. Покаяние разума перед Богом - разве это игра.... игра которая на девятом "проведении темы" суть "полное опустошение и мерзость запустения.... геенна огненная"(с)
Впрочем Вы как буддист вряд ли согласитесь...

[deitch]

Мне кажется, здесь важен способ мышления, а не этическая (эмоциональная) окраска. Т.е. фуга может быть какой угодно по содержанию.

[Walter Boot Legge]

Мне кажется, здесь важен способ мышления, а не этическая (эмоциональная) окраска. Т.е. фуга может быть какой угодно по содержанию.

Не думаю.... нет, разумеется, я не склонен считать, что каждая фуга должна "иметь" некое "содержание" допускающее высокое толкование, подобное тому, что сделал Яворский с ХТК (см текст выше). Например, фуга Гульда для 4х вокалистов и струнного квартета. Тем, кто не знает английского очень трудно поверить в саму возможность сочетания столь фривольных текстов с полифоническим письмом в кэтчах Пёрселла.
Здесь нет никаких возражений.

Дело в другом.... Фуга - это искусство. Искусство (фуги) предполагает наслаждение (высокое искусство - высокое наслаждение; разумеется, здесь можно говорить о гносеологическом эффекте искусства).
Так вот, я не считаю текст Друскина предметом искусства, в отличие от Вашего текста, deitch! Если и можно говорить об удовольствии от собственного мыслительного напряжения в процессе следования ходу мысли Друскина, то, на мой взгляд, это не есть наслаждение искусством. Мы же не считаем труды Канта или Хайдеггера искусством слова - belles-lettres, хотя многие элементы последнего присутствуют в этих текстах - но роль их иная! - Зарастро тут же возразит, вспомнив Бартовское "удовольствие от текста"! Поэтому постараюсь конкретнее : формальные комбинации (числом 9) из "Я", "Сам" , "Близкий-Чужой" сами по себе ИМХО не представляют большой эстетической ценности в отличие от формы настоящей фуги. Мощная рефлексия автора - вот что представляет ценность. Я не утверждаю что форма здесь случайна, но ее ценность не сопоставима с той, что несет форма в произведении искусства.
Не думаю, что моя точка зрения не содержит внутренних противоречий, но согласитесь, что предмет дискуссии у нас определен недостаточно четко!

PS. Мне хотелось бы услышать мнение господ музтеоретиков по поводу того, в какой степени можно провести параллель между этим текстом и фугой. То Zarastro:Хорошо бы если бы Людмила Григорьевна высказалась....

[deitch]

Хайдеггер - это и есть искусство слова в самом прямом смысле.

Вот мой любимый пример (тоже имеет отношение к полифонической музыке). Читать желательно вслух:

Вещь веществует. Веществуя, она удерживает в их пребывании землю и небо, божественных и смертных; удерживая их в их пребывании, вещь сближает эту четверицу - каждая сторона в своей дали. Сближать - значит приближать. Приближать - вот сущность близи. Близость приближает далекое, притом как далекое. Близость хранит даль. Храня даль, близь бытийствует, приближая. Так приближая, близь сама сокрывается и так, способом, какой подобает ей, остается ближе всего.

Вещь не находится "в" близи, словно близь - это какой-то футляр. Близь правит в приближении, будучи веществованием вещи.

Веществуя, вещь удерживает в их пребывании единых четырех - землю и небо, божественных и смертных, - они пребывают тогда в простосложенности их единой изнутри себя самой расчетверенности.

Земля - она носит на себе, строя, и она питает, взращивая; и она бережет притом всякую воду, и каменье, и растенье, и зверье.

Сказать ли - земля, и мы тотчас же помыслим остальных трех изнутри простосложенности четверицы.

Небо - это путь Солнца, движенье Луны, блеск звезд, это времена года, свет и сумерки дня, мрак и ясность ночи, благоприятствование и негостеприимство погоды, это чреда облаков и глубь голубизны эфира.

Сказать ли - небо, и мы тотчас же помыслим остальных трех изнутри простосложенности четверицы.

Божественные - то посланцы божества, что подают знак. Изнутри сокровенного властвования таковых является Бог, дабы вступить в бытийствование свое, отрешающее его от всякого сравнения с налично присутствующим.

Упомянем ли божественных, и тотчас же мы помыслим остальных трех изнутри простосложенности четверицы.

Смертные - то люди. Смертными они именуются, потому что могут умирать. Умирать - значит быть способным на смерть как смерть. Только человек умирает. Животное, околевая, кончается. Смерти как смерти нет ни перед ним, ни за ним. Смерть - это хранилище Ничто, а именно того самого, что ни в каком взгляде на него не бывает просто сущим, но что тем не менее бытийствует, и даже как тайна самого бытия. Будучи хранилищем Ничто, смерть утаивает в своих недрах бытийственность бытия. Хранилище Ничто, смерть - это таящие недра бытия. Смертных мы называем теперь смертными - не потому, что земная жизнь кончается, а потому, что смертные способны на смерть как на смерть. Смертные то, что они суть, суть как смертные, - будучи смертными, они бытийствуют в таящих недрах бытия. Они суть бытийствующее отношение к бытию как бытию.

[zarastro]

Прелюдия и фуга (по форме) от Хармса:

Д. Хармс "Мыр".

" ... И я смотрел, ища мир, но не находил его. А потом смотреть стало некуда. Тогда я понял, что покуда было куда смотреть - вокруг меня был мир. А теперь его нет. Есть только я.
А потом я понял, что я и есть мир.
Но мир это не я.
Хотя, в то же время, я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
И больше я ничего не думал"