Философы о музыке

[Lois]

Предлагаю в этой теме располагать высказывания философов о музыке.
Например, такое- Шопенгауэр писал, что музыка, это прямое выражение воли человека.

[Servolf]

Музыка является наукою об элементах любви, относящихся к области гармонии и ритма.

Как Вам такое определение?

[Lois]

Неплохо, только не всегда об элементах любви. может и о смерти.

[Servolf]

Неплохо, только не всегда об элементах любви. может и о смерти.

Гм... до такой постановки вопроса Аристокл не дошел...

[Джек]

Ницше из "Странник и его тень":

149.
Себастьян Бах. Если вы будете слушать музыку Баха без совершенного и разумного знания контрапункта и всех родов фуг, и вследствие этого должны будете сами искать в ней непосредственное артистическое наслаждение, то вам покажется (употребим возвышенное выражение Гёте), как будто бы вы присутствовали при сотворении мира! Другими словами, мы чувствуем, что здесь создается, но еще не создано ничто великое: наша гениальная новая музыка. Она уже победила мир, одержав победу над национальностью и контрапунктом. Бах стоит на горизонте европейской (новой) музыки, но оглядывается назад, на средние века.
150.
Гендель. Гендель, смелый по замыслу своей музыки, стремящийся внести в нее новое, правдивый и сильный, проникавшийся героизмом, на который бывает способен народ и который находил отголосок в его сердце - бывал робок и холоден, когда писал свою музыку, ему наскучило собственное творчество и он пользовался тогда некоторыми рутинными методами исполнения, писал много и торопливо и радовался, когда кончал, - но не той радостью, какую должен был чувствовать всякой творец, закончив свое творение.
151.
Гайден. Насколько гениальность может быть присуща просто хорошему человеку, доказывает нам Гайден. Он доходит до границы, которую нравственность полагает между собой и интеллектуальностью; он сочиняет только такую музыку, у которой нет “прошлого”.
152.
Бетховен и Моцарт. В музыке Бетховена часто проявляется задумчивость человека, растроганного до глубины души тем, что он неожиданно слышит опять ту мелодию “невинности в звуках”, которую он уже считал навеки утраченной; это музыка в музыке. Из песен наших детей на улице, из однотонных напевов странствующих итальянцев, из звуков ночного карнавала, из мотивов танцев в деревенской корчме, - вот откуда заимствует он свои мелодии и, как пчела, несет их в свой улей, улавливая по дороге тут и там отдельный звук или краткое сочетание звуков. Для него эти мелодии светлые воспоминания из “лучшего мира”, так же как для Платона - его идеи. Моцарт иначе относится к своим мелодиям, он находит вдохновение не в слушании музыки, но в созерцании жизни, шумной южной жизни, он всегда мечтал об Италии, хотя никогда там не был.
153.
Речитатив. В прежнее время речитатив был сухим, теперь он вымок оттого, что упал в воду и носится по прихоти волн.
154.
Веселая музыка. На человека, давно не слыхавшего музыки, она действует, как тяжелое южное вино, мгновенно разливаясь по его жилам и, наркотически усыпляя его душу, которую она приводит в состояние не то полубодрствования, не то дремоты; особенно действует так “веселая” музыка, она дает и чувство горечи, и удивления, и скуки, и тоски по родине и преподносит все это, как подслащенную отраву, которую хочется пить без конца. При этом кажется, что веселая шумная зала становится тише, свет люстр тускнет, и, наконец, музыка словно звучит в темнице, где томится бедный заключенный и не может спать от тоски по родине.
155.
Франц Шуберт. Франц Шуберт ниже по своему артистическому достоинству тех вышепоименованных великих музыкантов, от которых получил однако в наследство великие музыкальные богатства. По своей сердечной доброте он щедро расточал их направо и налево так, что музыканты могут пробавляться его сочинениями еще по крайней мере два столетия. В его произведениях лежит сокровище нетронутых изобретенных им мелодий, и таких, которые велики тем, что были заимствованы другими. Если Бетховена можно назвать идеальным слушателем уличного музыканта, то Шуберт имеет право называться сам уличным музыкантом.
156.
Новейшая интерпретация музыки. Грандиозная траги-драматическая интерпретация музыки получила свой характер от подражания манерам великого грешника, с медленной походкой, страстно-мечтательного, не находящего себе места от угрызений совести, бегущего в ужасе, мелящего от восторга, неподвижно стоящего под гнетом отчаяния и т. д., одним словом, со всеми атрибутами великого грехопадения. Предвзятое мнение, что все люди великие грешники и только и делают, что грешат, может одно служить оправданием приложения такого стиля интерпретации ко всякой музыке: и действительно, если только музыка должна изображать жизнь, то с этой точки зрения ей приходится постоянно изображать действия великих грешников. Однако, если слушатель не достаточно проникнут духом мистицизма, чтобы понять эту логику, то он может воскликнуть с испугом: “Помилосердуйте, что же имеет музыка общего с грехом!”
157.
Феликс Мендельсон. Музыка Феликса Мендельсона - это музыка эстетической оценки всего хорошего, что было в прошедшем: она постоянно указывает назад. Впереди у нее ничего нет, у нее нет большой будущности. Но разве ему была нужна будущность при той добродетели, которую он имел и которая так редко встречается между художниками, а именно благодарность без задней мысли: и эта добродетель всегда указывает на прошлое.

[Джек]

Оттуда же:

159.
Скованная свобода - княжеская свобода. Последним из новых музыкантов который, подобно Леопарди, понимал красоту и преклонялся перед ней, был поляк Шопен, неподражаемый - никто из музыкантов до и после него не имеет права на такой эпитет. Шопен имел ту же княжескую исключительность условности, которую выказывал Рафаэль в употреблении самых обыденных, простых красок, но не относительно красок, но обыденных мелодий и ритма. Привыкнув с рождения к этикету, он не только не презирал условности, но относился к ней с уважением, как свободный и грациозной дух, он играл и танцевал в оковах.
160.
Баркарола Шопена. Почти нет такого положения и образа жизни, которому бы не были доступны минуты блаженства. Хорошие художники умеют находить подобные моменты. Даже жизнь приморских местечек, скучная, грязная, нездоровая, проходящая вблизи от шумной жадной сволочи, не лишена их. Одну из этих блаженных минут сумел выразить Шопен в звуках своей баркаролы, так что, слушая ее, сам Аполлон тоже желает, пожалуй, проводить длинные летние вечера лежа в лодке.
161.
Роберт Шуман. Юношу, о котором мечтали романтическое сочинители песен Германии и Франции в первой трети текущего столетия, - этого юношу вполне воплотил в песнях и звуках Роберт Шуман. Он был сам вечный юноша, чувствующий в себе избыток молодости, полную силу; бывают, правда, моменты, когда его музыка напоминает “бессмертную старую деву”.
162.
Драматические певцы. Почему этот нищий поет? потому вероятно, что он не умет вопить. Против этого ничего нельзя сказать; но наши драматические певцы, которые вопят, потому что не умеют петь, - неужели они тоже правы?
163.
Драматическая музыка. Для того, кто не видит, что происходит на сцене, драматическая музыка-бессмыслица, вроде каких-то длинных комментарий к утраченному тексту. Она настойчиво требует, чтобы у нас были уши на месте глаз: но этим совершается насилие над Эвтерпой: бедная муза желала бы иметь глаза и уши на тех же местах, как у других муз.
164.
Победа и разумность. К сожалению, эстетической битвы, орудием которых служат для художников их творения и похвалы, ими возбуждаемые, решаются силой, а не разумом. Весь свет признает теперь историческим фактом, что Печчинини одержал победу по праву: он победил, следовательно на его стороне была сила.
165.
О принципе исполнения музыки. Неудивительно ли, что теперешние музыкальные исполнители считают, что в их искусстве надо главным образом как можно рельефнее оттенить каждый пассаж и придать пьесе драматическое выражение? Не есть ли это, например, в применении к Моцарту, настоящий грех против веселого, ясного, нежного, легкомысленного духа Моцарта, самая серьезность которого добродушна, но нисколько не страшна, картины которого не выпрыгивают из рамок и не обращают в бегство зрителя. Или думаете вы, что музыка Моцарта тождественна с “музыкой Каменного гостя”? И не только музыка Моцарта, но и всякая музыка? Но вы возражаете, что в пользу вашего принципа говорит более сильное впечатление - и вы были бы правы, если б не являлось еще вопроса, на кого производится это впечатление и на кого вообще должен желать действовать незаурядный художник! Конечно, ни на народ, ни на людей незрелых, ни на чувствительных и болезненных, а меньше всего на тупоумных.

[Джек]

Снова оттуда:

166.
Теперешняя музыка. Новейшая музыка со своими сильными легкими и слабыми нервами прежде всего пугает самое себя.
167.
Где музыка, как дома? Музыка достигает апогея своей власти между людьми, которые не могут или не смеют вступить в словопрения с ее покровителями, которыми являются поэтому, во-первых, князья, так как они не желают, чтобы в их присутствии не только критиковали, но даже и много думали; затем - общества, находящиеся под каким-нибудь гнетом и приучившие себя потому к молчанию, но ищущие какого-нибудь волшебного средства, чтобы разогнать скуку и пробудить свои чувства (обыкновенно этим средством служат вечная влюбчивость и вечная музыка); в третьих, целые народы, в которых нет того, что называется “обществом”, но люди живут отдельно, чувствуя склонность к уединению, к неясным мыслям и к благоговению перед всем невыразимым словами: это-то и есть настоящие музыкальные души. Греки, как народ любящий и поговорить и поспорить, признавали музыку только как добавление к другим искусствам, о которых, действительно, можно и поговорить и поспорить, тогда как о музыке нельзя даже определенно размышлять. Пифагорийцы, составлявшие во многих отношениях исключение изо всех греков, были, как говорят, вместе с тем великими музыкантами: они изобрели пятилетнее молчание, но не диалектику.
168.
Сентиментальность в музыке. Чем большую склонность чувствует человек серьезный к богатой мотивами музыке, тем не менее способен он, быть - может, отдаваться во власть противоположной музыки и подчиняться часами ее очарованию до полного размягчения души; я хочу сказать о той наипростейшей итальянской музык в слащавых оперных мелодиях, в которых, несмотря на однообразие ритма и детскость гармонии, нам поет как будто сама душа музыки. Фарисеи хорошего вкуса, вы можете, пожалуй, не согласиться с этим, но это так, я признаю этот факт, хотя его и не понимаю и советую о нем подумать, как буду искать его объяснения и я сам. Когда мы были еще детьми, то впервые вкушали медовую сладость многих вещей и никогда после не казался нам так вкусен этот мед, как тогда: он манил нас к жизни, к долгой жизни, являясь то в образе первой весны, то первых цветов, то первых бабочек, то первой дружбы. Лет девяти нам приходилось в первый раз слышать музыку такую, которую мы могли впервые понять, следовательно самую простую и датскую, которая была только вариациями на колыбельную песню или народную мелодию. (Для восприятия самых ничтожных откровений искусства надо быть подготовленным и научным; непосредственно искусство не действует, какие бы небылицы ни рассказывали об этом философы). Эти первые музыкальные восторги, самые горячие в нашей жизни, - напоминающие итальянские слащавые мелодии: струны нашей души дрожат от детского блаженства, навсегда утраченного, от чувства невозвратности самого дорогого в жизни и звучат так сильно, как не могло бы заставить их звучать никакое богатство более серьезного искусства. Это соединение эстетической радости с моральным горем, которое имеют обыкновение, по-моему, несколько высокомерно, называть теперь "сентиментальностью”, чувствует Фауст к концу первой сцены. Эта “сентиментальность” слушателей как нельзя больше полезна итальянской музыке, не то бы ее совсем “втоптали в грязь” тонкие знатоки искусства, чистые эстетики. Вообще же почти всякая музыка производить на нас волшебное действие, как скоро мы услышим в ней отголоски нашего прошлого, кажется, и для мирянина старая музыка приобретает со временем все большую цену, тогда как вновь появившаяся имеет для него мало значения, так как не пробуждает его “сентиментальности”, составляющей, как уже сказано, существенный элемент наслаждения музыкой для каждого, кто не смотрит на нее с чисто артистической точки зрения.

[Джек]

Из "Весёлой науки":

103
О немецкой музыке.
Немецкая музыка нынче уже потому превосходит всякую другую европейскую музыку, что в ней одной получила выражение перемена, испытанная Европою вследствие революции: только немецкие музыканты знают толк в выражении волнующихся народных масс, в том чудовищном искусственном шуме, который даже не нуждается в том, чтобы быть слишком громким, - тогда как, например, итальянская опера знает лишь хоры прислуги или солдат, но не 2Народа”. Сюда присоединяется и то, что во всей немецкой музыке слышится глубокая бюргерская ревность к знати, в особенности к esprit и elegance как к выражению придворного, рыцарского, старого, уверенного в самом себе общества. Это вовсе не та музыка, что музыка гетевского певца у врат, которая нравится и “в зале”, т.е. самому королю; вот уж где нельзя сказать: “С отвагой рыцари глядят, и взор склонили дамы”. Уже грация выступает не без припадка угрызений совести в немецкой музыке; лишь с появлением привлекательности (Anmut), сельской сестры грации, начинает немец чувствовать себя вполне морально, - и с этого момента все больше и больше, вплоть до своей мечтательной, ученой, часто косолапой “возвышенности”, бетховенской возвышенности. Если хотят примыслить человека к этой музыке, что ж. пусть представят себе именно Бетховена, каким он предстает рядом с Гете хотя бы при ой встрече в Теплице: как полуварварство рядом с культурой, как народ рядом со знатью, как человек с хорошими задатками рядом с хорошим и более чем “хорошим” человеком, как фантазер рядом с художником, как нуждающийся в утешении рядом с утешенным, как враль и темная личность рядом со справедливым, как чудак и самоистязатель, как дурацки-упоенный, блаженно-несчастливый, прямодушно-невоздержанный, как чванливец и увалень – и, оптом, как “необузданный человек”: таким ощущал и описывал его сам Гете, Гете, этот немец-исключение, к которому еще не подыскана достойная музыка! – В конце концов подумайте еще о том, не следует ли признать это и теперь все еще распространяющееся среди немцев презрение к мелодии и захирение чувства мелодии за дурную демократическую привычку и следствие революции. Ведь мелодии присуща такая явная любовь к законности и такое отвращение ко всему становящемуся, неоформленному, произвольному, что она звучит каким-то отзвуком прежнего распорядка дел в Европе и как бы неким соблазном обратного к нему возвращения.

[Droog_Andrey]

"Музыка - организованный звук" ©

[Джек]

Ницше из "Утренней зари":

192
Разговор о музыке. — А: Что скажете вы об этой музыке? — В: Она овладела мной, я не могу ничего сказать. Слушайте! Она начинается опять! — А: Тем лучше, давайте постараемтесь теперь одолеть ее. Могу ли я сказать несколько слов об этой музыке? И показать вам драму, которую, может быть, при первом слушании ныне захотели бы видеть? — В: Отлично! У меня два уха, а при нужде их может быть и больше. Подойдите ближе ко мне! — А: Это еще не то, что он скажет нам, до сих пор он обещает только сказать нечто неслыханное, насколько можно понять из его мимики. Ведь это мимика! Смотрите, как он кивает! как он выпрямляется! как он бросает руки! Вот, кажется, настала высшая минута напряжения, еще две фанфары, и он исполнит свою музыку великоленно и блестяще, как бы играя блеском драгоценных камней. — Довольно! он смотрит восторженно вокруг себя, и на него обращены восторженные взоры; только теперь вполне нравится ему его тема, теперь он становится изобретательным, отваживается на новые и смелые эскизы. Как развивает он свою тему! Ах! обратите внимание, он умеет не только разукрасить ее, но даже нарумянить! Да, он знает, что такое цвет здоровья, он умеет показать его, — в своем самосознании он тоньше, чем я думал. И теперь он уверен, что он убедил своих слушателей, он сообщает свои выдумки, как будто бы это были важнейшие вещи под луною, он смело указывает на свою тему, как будто бы она была очень полезна для этого мира. Ха! как недоверчив он! Как бы мы не утомились! И он рассыпает свои мелодии среди сластей, — теперь он взывает даже к нашим более грубым чувствам, чтобы вызвать в нас возбуждение и снова по корить себе! Слышите ли вы, как он призывает на по мощь ритмы бурь и громов! А теперь, видя, что они захватывают нас, овладевают нами, он отваживается снова ввести свою тему в игру элементов и убедить полуочарованных и потрясенных, что наше очарование и по трясение есть следствие его чудной темы. И на будущее время верят ему слушатели: лишь только сорвется сего инструмента звук, в них возникает воспоминание о прежнем потрясении; это воспоминание помогает теперь теме, оно сделалось теперь «демоническим»! Какой он знаток души! Он повелевает нами, как оратор!.. Но музыка смолкла!.. — В: И хорошо сделала, что смолкла! Я не могу больше выносить этого — слушать вас! В десять раз охотнее я позволю обмануть себя, чем один раз узнать правду таким образом, как вы ее сообщаете. — А: Это-то я и хотел услышать от вас. Вы довольны тем, что вас обманули! Вы идете сюда с грубыми, похотливыми ушами; вы идете слушать и не понимаете искусства, вы по пути потеряли чутье к честности. И этим вы портите и искусство, и художника! Раз вы рукоплещете, вы держите в своих руках понимание художника, — и горе, если он заметит, что вы не умеете различать между невинной и виновной музыкой. Я подразумеваю конечно, не «хорошую» и «плохую» музыку, - это бывает в той и другой музыке! Я называю невинной музыкой ту, которая думает исключительно только о самой себе, верит себе, и забывает весь мир, помня только о себе, — музыку самого глубокого уединения, для себя самой, которая говорит только о себе и сама с собой и не обращает внимания на то, есть ли слушатели и ценители, понимают ее или нет, и какое производит она действие. Наконец, музыка, которую мы только что слушали, принадлежит именно к этому благородному и редкому роду и все, что я говорил вам о ней, было ложно, — простите, ради Бога, мою злость! — В: О! стало быть, вы тоже любите эту музыку? Тогда вам прощаются многие грехи!