На премьеру балета "Неаполь, или Рыбак и его невеста" 27 и 28 марта, 19.00

[femmina]

Сказки датского короля
// На премьеру балета "Неаполь" в Музыкальный театр им. К. Станиславского и В. Немировича-Данченко

Журнал «Weekend» № 10(106) от 20.03.2009

1 из 4

Фото: Юрий Мартьянов/Коммерсантъ

приглашает Татьяна Кузнецова
Пассеизм, введенный в моду петербуржцами десяток лет назад, все сильнее овладевает Москвой: вслед за Большим в "настоящий XIX век" ринулся Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко, рискнув поставить балет Августа Бурнонвиля "Неаполь, или Рыбак и его невеста".

Август Бурнонвиль возглавлял Датский королевский балет ровно полвека — с 1829 по 1879 год. Для датчан он сделал больше, чем француз Мариус Петипа для русских: создал не только национальный репертуар, но и национальную балетную школу, которая превратила глухую европейскую провинцию в один из центров балетного мира. В отличие от россиян, почитающих своего классика больше на словах, чем на деле — так, что до XXI века историческое наследие Петипа дошло лишь фрагментами и теперь недостающие части приходится откапывать в библиотеках США, — датчане балеты Бурнонвиля уберегли. По крайней мере четырнадцать из полусотни его спектаклей дожили до наших дней в целости и сохранности.

Четыре года назад Копенгаген, отмечая 200-летие Августа Бурнонвиля грандиозным фестивалем, предъявил публике все четырнадцать. Десятидневное балетное чествование, устроенное с королевским размахом, подготовил тогдашний артистический директор Датского королевского балета Фрэнк Андерсен, признанный знаток и хранитель национальных сокровищ. И вот теперь именно он передает Музтеатру Станиславского одну из главных жемчужин датской коллекции — полнометражный балет "Неаполь, или Рыбак и его невеста" 1842 года рождения.

Поэтичную сказку про утопленницу, попавшую в плен к подводному царю и возвращенную к жизни самоотверженной любовью бедного рыбака, Бурнонвиль поставил после своего путешествия в Неаполь. Непоседливый хореограф, большой любитель загранкомандировок обожал народные танцы не меньше Игоря Моисеева. Неаполитанская тарантелла вдохновила его на бесспорный шедевр — финальную многолюдную свадьбу героев, которую часто показывают как самостоятельный балет.

Но и помимо этого искрометного танцевального каскада в "Неаполе" есть много интересного и невиданного. Хотя бы режиссура, до сих пор поражающая натуралистической живописностью массовых сцен. На площади балетного Неаполя девицы флиртуют с парнями, домохозяйки отчаянно торгуются с продавцами, шныряют малолетние воришки, за ними гоняются кабатчики, надувают обывателей лохотронщики XIX века, монахи собирают мзду, мамаши кормят грудничков — глаз не успевает уследить за всеми подробностями многоликой жизни, бурлившей на датской сцене за 60 лет до появления нашего "Дон Кихота" вместе с системой Станиславского.

Всеядный Бурнонвиль лихо сочетал сочность народных сцен с не менее убедительным изображением потустороннего мира — и делал это куда более смело, чем его коллеги-романтики. Сцена, где героиня попадает в подводное царство, поставлена по всем канонам романтического жанра: с чудесами машинерии (в числе которых — волшебное исчезновение "житейского" платья утопленницы, остающейся в одном легком хитоне), с прозрачными танцами женского кордебалета, солисток и балерины. Но самое любопытное в "Неаполе" — организация сценической жизни; та неповторимая взаимосвязь танца и актерской игры, которая делает такими живыми старинные балеты Бурнонвиля. Все виртуозности здесь накрепко связаны с действием — таким способом герои кокетничают, влюбляются, ссорятся. Не забывая при этом про зрителя: на самом сложном па балерина непременно приподнимет юбочку и направит взгляд на кончик ножки, чтобы даже профану стало ясно, что здесь-то и кроется самое главное.

Станцевать "Неаполь" так, как это делают датчане, не удавалось пока никому: ни ленинградскому Кировскому театру еще в советские времена, ни московскому Большому, ни прочим иностранцам — слишком специфична эта старинная школа и слишком необычны актерские задачи, требующие непринужденного владения забытым искусством пантомимы. Едва ли и московской муниципальной труппе удастся свободно овладеть датским языком. Хотя полный решимости театр мобилизовал все свои резервы: лучших солистов, лично отобранных Фрэнком Андерсеном, кордебалет в полном составе, приглашенный миманс и почти всех малолетних детей артистов. Декорации сценографа Микаэля Мелби со всей тщательностью сделаны "под старину", а художница по костюмам Дейдре Кленси одела датчан и утопленниц с Большой Дмитровки с истинно британским вкусом и чувством меры.

27 и 28 марта, 19.00

[femmina]

Трюк высокой пробы
// "Неаполь" в театре имени Станиславского и Немировича-Данченко
Газета «Коммерсантъ» № 58(4113) от 02.04.2009



1 из 5 В "Неаполе" Августа Бурнонвиля пантомима имеет не меньшее значение, чем танец
Фото: Сергей Киселев/Коммерсантъ





Премьера балет
В Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко состоялась премьера балета "Неаполь" датского классика XIX века Августа Бурнонвиля. У спектакля, поставленного датчанином Франком Андерсеном и его тремя ассистентками, в России аналогов нет, полагает ТАТЬЯНА Ъ-КУЗНЕЦОВА.

"Неаполь" — один из старейших балетов, дошедших до наших дней. В Дании его сценическая жизнь за 167 лет не прерывалась ни разу. Дольше и благополучнее прожила лишь "Сильфида", поставленная тем же Августом Бурнонвилем по образцу одноименного балета Филиппа Тальони и в ХХ веке ставшая мировым бестселлером. "Сильфиду" от "Неаполя" отделает всего шесть лет, но за это время полуфранцуз Бурнонвиль успел выработать особый тип балетного спектакля, настолько непохожий на французский эталон, что для него пришлось придумать особе название — датский романтизм.

В спектаклях датского классика не так уж много танцуют. Гениальный хореограф и педагог, автор бессмертных композиций и комбинаций не слишком уважал танцы как таковые, даже самые совершенные и виртуозные. Убежденный реалист и неисправимый моралист, он ставил свои балеты как пьесы и новеллы — только без слов. Так, "Неаполь" — типичный роман воспитания, построенный по классической модели: дом—странствия—дом. До того как отпраздновать свадьбу, герои балета, Дженнаро (Семен Чудин) и Терезина (Оксана Кардаш), проходят через невероятные испытания: свою невесту рыбак вытаскивает буквально с того света, вызволяя превращенную в нимфу и потерявшую память утопленницу из объятий влюбленного в нее морского духа.

Впрочем, нравоучительный смысл балет утратил вместе с оригинальной хореографией второго, "подводного" акта. Еще в 1932 году критики сетовали: "Дух и смысл постановки из нее давно утекли — мы остались с 16 разрозненно танцующими ученицами в зеленом, которые делают па и аттитюды, и "морским владыкой" Гольфо, который с течением времени стал не духом моря, а мороженой рыбой". Сегодня едва ли можно принимать всерьез испытания, которым подверглась нравственность героини, даже если бы покушающийся на нее Гольфо оказался сущим морским дьяволом. Зато придуманный Бурнонвилем уникальный трюк с платьем (превращаясь из девушки в нимфу, Терезина в мгновение ока, не шевельнув и пальцем, меняет один костюм на другой) вот уже третье столетие сражает зрителей наповал.

Одним большим трюком в музтеатре Станиславского выглядит и весь "Неаполь", настолько не похож он на традиционный русский балет. Весь первый акт состоит по существу из пантомимы, от которой буквально разбегаются глаза. На набережной Неаполя кишит развеселая толпа: домохозяйки торгуются, мальчишки воруют, кумушки с младенцами на руках сплетничают, два торговца сватаются за Терезину, та устраивает любовные разборки с Дженнаро, уличный певец затягивает преуморительную арию (живой голос заменяет соло трубы, на которой прямо за пультом самозабвенно играет дирижер Антон Гришанин). В этой кутерьме, снайперски точной по режиссуре, вспыхивает и танец — совсем ненадолго и как бы невзначай, чтобы не испортить естественное течение неаполитанской жизни.

Вся танцевальная стихия — не менее бурная, чем пантомимная,— сконцентрирована в третьем акте, на многолюдной и развеселой свадьбе героев. Этот шедевр часто ставят отдельно — сплошной каскад виртуозных танцев в сюжетных обоснованиях не нуждается. От традиционного дивертисмента, венчающего русские классические балеты, народная свадьба "Неаполя" отличается разительно. В этом подчеркнуто демократичном действе нет ни отдельных номеров, ни центрального па-де-де героев. В буржуазном датском королевстве не действуют правила строгой имперской иерархии: знаменитый Pas de six (танец шестерых солистов) легко затмевает вариации главных персонажей, а в упоительной финальной тарантелле Дженнаро и Терезина участвуют наравне с друзьями и подружками.

Московский "Неаполь", поставленный иностранной командой во главе со знатоком наследия Бурнонвиля Франком Андерсеном, очень похож на тот, который показывали в Копенгагене в честь 200-летия датского классика. Декорации Микаэля Мелби с натуральными домиками, харчевнями и часовнями тщательно имитируют старину; костюмы англичанки Дейдре Кленси сделаны с истинно британским вкусом и чувством меры. Настоящим датским "произношением" артисты музыкального театра Станиславского овладеть не успели: и стопы не всегда дотянуты; и ноги, привыкшие шевелиться вдвое медленнее, часто не успевают за музыкой; и о точности позиций танцовщики помнят преимущественно в начале и в конце танца, и мимируют многие слишком "жирно". Но вот датская координация — с независимыми от ног руками и корпусом — оказалась вполне усвоена, и залихватская игра юбками во время исполнения каверзных антраша придала женским танцам нездешний шарм. Преобразились и мужчины, которым, в отличие от русских классиков, Бурнонвиль позволяет выйти на первый план: анафемски трудную вариацию с внезапными приседаниями (plie) чуть ли не до полу лихо исполнил Олег Рогачев; пылко, но чисто отпрыгал свои па Семен Чудин. Оставив позади классические каверзы, демихарактерную финальную тарантеллу солисты рванули с упоенной свободой и драйвом, в чем им посодействовал маэстро Антон Гришанин — удивительный дирижер, чувствующий танец так, будто сам отплясывает все эти па.

Жизнерадостный "Неаполь" с Большой Дмитровки способен доставить удовольствие самой своей непохожестью на стандартный российский репертуар. И частные недостатки московского спектакля не могут омрачить этого удовольствия, тем более что выдрессированные датчанами артисты музтеатра Станиславского теперь танцуют Бурнонвиля лучше, чем Петипа.