Интервью Максима Рысанова Ъ-Online

[femmina]

«В чисто техническом отношении совершенство может быть»
// Максим Рысанов о своем московском концерте

Ъ-Online, 12.11.2009



Фото: Юрий Мартьянов/Коммерсантъ


В Малом зале консерватории выступает известный альтист Максим Рысанов — «Лучший молодой артист 2008 года» по версии британского журнала Gramophone. Концерт проходит в рамках его персонального абонемента, который музыканту в этом сезоне выделила Московская филармония. Вместе с ним выступают другие представители музыкальной молодежи с успешной европейской карьерой — скрипачи Борис Бровцын и Александр Ситковецкий, альтистка Юлия Дейнека, виолончелистка Кристина Блаумане и другие. Перед концертом МАКСИМ РЫСАНОВ ответил на вопросы СЕРГЕЯ ХОДНЕВА.

— В Москве с начала сезона это уже третье ваше появление, а вообще сколько вы сейчас даете концертов в сезон?
— Концертов восемьдесят, я думаю. Начавшийся сезон довольно занятой, вот сейчас в декабре будет целый тур по Франции с произведениями Мартину. Но есть еще и записи.

— Как вы к ним относитесь, кстати?
— Я к записям отношусь очень хорошо. Немножко, рискну сказать, по-гульдовски.

— Даже к студийным?
— Именно к студийным. Живые записи не очень люблю, хотя могут быть концерты, после которых думаешь: вау, это можно в записи выпускать. А студийные записи... Все говорят, что они отличаются от концертов, потому что менее наполнены музыкально, но это смотря как играть. Если в течение шести-восьми часов работать над каждой нотой, то вполне можно добиться совершенства. Считается, конечно, что его не существует, но в чисто техническом отношении оно может быть, к этому стоит стремиться. Чтобы интонация, допустим, была абсолютно идеальной. В случае струнных инструментов это для меня самое важное.

— Что сейчас для начинающей знаменитости более существенно: заниматься записями, стараться, чтобы это были интересные, яркие, хорошо оцениваемые вещи или сосредотачиваться больше на концертной жизни?
— Важно и то и другое, конечно, но записи в любом случае очень нужны. В Англии есть даже такое разделение: есть музыкант, а есть recording artist — человек, у которого контракт с каким-то лейблом, и почему-то считается, что это на ступеньку выше, более престижно, что ли.

— Насколько сурово кризис сказывается на этой системе?
— Ну например, в Decca сейчас страшные сокращения, там работают всего шесть или семь человек, насколько я знаю. К тому же они поставили ультиматум артистам: поскольку они вкладывают много денег в их раскрутку, они будут брать 10% с их концертных сборов.

— Но это только эксклюзивные артисты?
— Да, одноразовые контракты у них вообще бывают редко, например, если кто-то из эксклюзивных артистов приглашает на запись кого-то со стороны — я так с Жанин Янсен записывал инвенции Баха.

— А вы с кем больше сотрудничаете?
— Сейчас у меня контракт со шведской фирмой Bis. Они вообще считаются очень респектабельной компанией в смысле ставки на обширность репертуара. Например, когда я подписывал с ними контракт, шел разговор о том, чтобы записать все оркестровые произведения Хиндемита. Но при этом они оставляют мне возможность записывать что-то на стороне, довольно пристально следят за хорошими молодыми музыкантами и выпускают в год 60 дисков. В то время как Decca и Deutsche Grammophon — дисков двенадцать.

— Почему именно Лондон? Я не имею в виду, почему заграница, а не Россия, но почему вы решили осесть именно там?
— Так просто получилось. Я учился в Guildhall девять лет, потом вроде бы сложился круг друзей, одно цеплялось за другое. Теперь на самом деле я там бываю не так уж и часто, мне очень нравится Берлин, куда, мне кажется, перебирается артистическая тусовка со всей Европы. А Лондон страшно избалованный, он огромный, там невероятно много всего происходит — много оркестров, и все хорошие, постоянно приезжает куча знаменитостей и так далее.

— А что с дирижированием? Вы как-то продолжаете с ним экспериментировать?
— Я пытался его ввести в свою концертную жизнь, но, честно говоря, совмещать очень сложно. Во-первых, я играть люблю больше, потому что, когда я играю, все зависит только от меня. Во-вторых, чтобы получалось удовлетворительно, мне, видимо, нужно забросить альт, а этого не хотелось бы.

— Хрестоматийный вопрос: почему все-таки вы выбрали альт?
— Ну всем известно, как люди становятся альтистами: если они в каком-то возрасте — десяти лет, например — не могли сыграть в классе скрипичный концерт Мендельсона. Тогда их вели на альт. Так было и у меня, я поступил в ЦМШ как раз в возрасте десяти лет и попал в класс Марии Ильиничны Ситковской. Позже я в смысле скрипичной техники очень многое наверстал, и она даже предложила мне перейти на скрипку, но я решил остаться с ней. Тем более что и альт мне нравился, и альтистов хороших было мало — это тоже привлекало. Потом были проблемы, конечно. Ну не принято считать альт сольным инструментом и все тут — неважно, что есть Башмет, Циммерман и так далее. Причем для агентов это еще и рыночный вопрос. Только в последние, кажется, года два мне действительно удалось как солисту по-настоящему чего-то достичь в смысле признания.

— В альтовой среде есть трение локтями, как, скажем, у скрипачей?
— Конечно, есть, оно даже заметнее, потому что нас вообще меньше. Поэтому я играю так много переложений, чтобы не отбирать хлеб у коллег: лучше уж я лишний раз сыграю, скажем, переложение концерта для саксофона Глазунова.

[femmina]

Альтист Рысанов
1 апреля 2010 («Вести Сегодня Плюс» № 13)
Автор: Наталья Лебедева





…Этот концерт — "Симфония судьбы" — вообще был необыкновенным, и не только потому, что к нам приехал Максим Рысанов, мировая звезда альтовой музыки. Каждое исполняемое произведение было особенным. Наш Национальный симфонический оркестр играл в этот вечер отлично. Вторым произведением был Концерт для альта с оркестром Альфреда Шнитке. Солировал Рысанов.



Я не всегда принимаю музыку Шнитке. Она порой диссонирующая, резкая, мятущаяся, часто неблагозвучная, но неизменно глубокая и серьезная. Но в этот вечер она казалась великой и прекрасной на протяжении всех трех частей произведения, хотя резкости, угловатости и диссонансов хватало.

Секрет прост: Максим играл ТАК, что публика затаив дыхание следила за переливами порой рваной мелодии, которая под его смычком казалась по–барочному плавной и благозвучной. Он вывел на свет Божий всю красоту и глубину музыки Шнитке, и она засияла перед нашими глазами.

Когда я об этом сказала Максиму после концерта, он скромно, но с чувством поблагодарил. В общении он человек приятный, открытый, живой, внимательный собеседник, без малейшего, как мне показалось, намека на звездность. Молодой — 31 год. Большой интеллектуал — настоящий русский музыкант.

— А вы лично встречались с Альфредом Шнитке? — спросила я Максима.
— Не довелось, только с его вдовой виделись, Ириной. Один раз, лет девять назад, я играл Шнитке со Львом Маркизом, и Ирина была на концерте. Она потом произнесла такую фразу: "Альфреду бы понравилось..".

— А почему выбрали именно Шнитке?
— Я не выбирал — ваш оркестр попросил это сыграть, видимо, это был выбор и дирижера тоже. Мне очень понравилось играть и с вашим оркестром, и с дирижером из Германии Хартмутом Хенхеном.

Я первый раз играл Шнитке 10 лет назад, тогда я вообще играл много Шнитке, у нас было струнное трио с Романом Минцем, скрипачом из Москвы (у него свой фестиваль "Возвращение"), и Кристиной Блаумане.

Мы все тогда учились в Лондоне и решили сыграть Струнное трио Шнитке, так и пошло. Концерт, который я играл у вас, написан в том же году, что и трио.

Ошибка многих музыкантов в том, что они стараются играть этот Концерт красиво. Там есть, конечно, красивые фрагменты, но в целом это стёб, карикатура. У него ведь зачастую все написано кровью. И это произведение, и трио написаны за месяц до его первого инсульта. Мне кажется, он предчувствовал близкий конец, как многие великие люди.

Но его "вытащили". И после этого он стал писать, как ни странно, другую музыку — не такую эмоциональную, какую–то более конструктивную. Но тоже гениальную.

— Когда вы переехали из украинского Краматорска в Москву, в Центральную детскую музыкальную школу при Московской консерватории, вы сами выбрали для себя альт или ваша мама, известная скрипачка?
— Мне было 11 лет, и я остался в Москве один, без мамы, в интернате при школе. Мне понравился альт. Меня, наверное, затронула та тщеславная мысль, что хороших альтистов мало. Но до 14 лет я играл на скрипке, а потом мой любимый педагог Мария Ильинична Ситковская сказала, что дальше она преподает альт, и если я хочу по–прежнему учиться на скрипке, должен перейти к другому педагогу. Я заявил, что никуда от нее не уйду.

— Фортепианная школа в России всегда была великой. А как с альтовой, струнной школой?
— Здесь тоже все в порядке. "Папой" альтовой школы был Вадим Васильевич Березовский, который все сделал для того, чтобы развить альт, сделал массу интересных переложений разнообразной музыки для альта. В том числе цикл из балета "Ромео и Джульетта" Прокофьева, который сам автор одобрил.

До сих пор, если мне нужен какой–то материал, я обращаюсь к наследию Березовского. В следующем году собираюсь записать диск, состоящий целиком из французских миниатюр — Дебюсси, Равеля, Форе. Две пьесы Дебюсси и "Павана" Равеля будут в обработке Березовского.

Он был первым в советское время альтистом, на которого мир обратил внимание, играл в Квартете им. Бетховена, для которого Шостакович написал практически все свои квартеты.

— После русской струнной школы вы пожелали узнать английскую, для чего поехали учиться в Guild School of Music and Drama…
— Да, и это тоже очень интересная школа! Шесть лет учился у Джона Гликмана, который дал мне какие–то очень важные технические, технологические вещи, о которых в Москве не рассказывали. Он научил меня думать, делать выбор.

Вот я что–то выучил, принес ему. А Гликман предлагает мне несколько разных вариантов, как это могло бы звучать. Потому что он прочитал 10 тысяч книг на эту тему.

Хотя русская струнная школа — первая в мире, в Англии ее вообще нет. Там пробиваются только те, кто по–настоящему одарен, они сами "доходят" до того, как сыграть ту или иную позицию. А у нас это строжайшим образом заучивается, "вдалбливается". И выбор не очень приветствуется.

— А вы читаете о произведении, композиторе, когда готовитесь что–то новое играть?
— Не все и не всегда. Композитор не всегда идеально чувствует свою собственную музыку. Я с этим столкнулся только сейчас, когда стал работать с современными композиторами — Гией Канчели, Леонидом Десятниковым, Добренькой Табаковой. И я начинаю понимать, что исполнитель имеет полное право на свою собственную интерпретацию.

Среди композиторов были единицы, которые могли свою собственную музыку сыграть идеально. К примеру, Рахманинов. Григ тоже. А Шостакович очень странно играл свою музыку — очень быстро, ритмично, в какой–то "коробочке". Десятников странно играет свою музыку.

— А как вы для себя решаете, как играть?
— Я открываю новое произведение, проигрываю раза два и уже знаю, что должно получиться в итоге. У меня есть некое режиссерское видение. Но иногда приходится читать маленький "детективчик", по зернышкам собирая, что же хотел сказать автор. Есть всегда что–то между строк…

Иногда нужно просто себя отпускать, не позволяя слишком углубляться, слишком персонально играть какие–то произведения, потому что, к примеру, у Бетховена, Брамса и Баха музыка лучше говорит сама за себя. Придумывать ничего не надо.

Ростропович еще говорил, что есть произведения, которыми ты владеешь, как всадник лошадью, — к примеру, Щедрин, а есть те, к которым нужно относиться с неизменным пиететом и лишнего себе не позволять.

— А с кем вы не позволяете?..
— Я очень боюсь Баха. Он динамических, интерпретационных и артикуляционных указаний никаких не давал — у него только ноты. Мне хотелось бы сыграть, как я чувствую, но, понимая, какая это глыба, смиряюсь. У всех композиторов есть пробелы, у Баха их нет. Такое впечатление, что ему диктовали. Даже у Моцарта есть посредственные куски, у Шуберта, Бетховен мог ради заработка написать за ночь "серенадку" частей на шесть, так себе. А у Стравинского все, мне кажется, продумано слишком хорошо.

— А что вы себе наметили на будущее?
— Моя главная задача — еще расширить репертуар, причем не только за счет новых произведений, но и за счет моих собственных переложений для альта. Пару лет назад я сделал переложение "Вариаций на тему рококо Чайковского", и они пошли удивительно успешно — все заказывают. Звучит хорошо.

Очень люблю делать записи. Работаю с тремя компаниями. Сейчас очень тесно сотрудничаю со шведской Bis, Onyx в Англии, Decca. Мне нравится сам процесс монтажа. Мне продюсер присылает первый вариант, а я сижу часами и разбираю, и отмечаю… Отсылаю, и они меняют то, что мне не нравится. Продюсер–неструнник многого не слышит.

— А где ваш дом? Где живет ваша мама?
— Мама живет в Краматорске, я у нее бываю. Этим летом отвел наконец–то себе две недели, чтобы отдохнуть с друзьями в палатках на озерах в дивных местах детства.

А собственный дом мой, наверное, в Лондоне. Но самое долгое, что я бываю там, — две недели. Приезжаю сейчас домой — и сразу в Кардифф, потом в Москву, потом в Италию, в общем, до мая все время в разъездах.

— А о своей семье пока не думаете, девушка есть?
— Это должно получиться естественно… А девушки сейчас нет, нужно чем–то жертвовать ради музыки. Но круг друзей благодаря моим путешествиям расширился невероятно. Я люблю общение, у меня и в Москве в школе была масса друзей.

— Когда мы увидим вас еще раз?
— 4 сентября буду играть в Риге на концерте в честь 75–летия Гии Канчели.

"Вести Сегодня+" № 13.

http://www.ves.lv/article/118631