Умер патриарх американской фантастики Джек Вэнс

[MFeht]

Американский писатель-фантаст, многократный обладатель литературных премий Джек Вэнс умер в Калифорнии в возрасте 96 лет.

"Джек Вэнс умер у себя дома вечером в воскресенье 26 мая, завершив продолжительную, богатую и плодотворную жизнь. Он был широко признан как автор, а семья и друзья знали его как благородного, великодушного, прямого, работящего, оптимистичного и скромного человека", - говорится в сообщении, опубликованном в четверг на интернет-сайте писателя.

Вэнс родился в Сан-Франциско, но с раннего возраста рос на ранчо своего деда в Северной Калифорнии после того, как его родители развелись. Будущий автор 60 книг начал трудовой путь на верфях на Гавайях, откуда он уехал незадолго до нападения Японии на американскую военно-морскую базу Перл-Харбор. Затем он служил в торговом флоте США и публиковал свои первые рассказы в дешевых журналах.

В 1963 и 1967 годах Вэнс получил премию в области научной фантастики Хьюго за повести Повелители драконов и Последняя цитадель - произведения о жизни вымышленных человеческих цивилизаций, которые борются с пришельцами.

Он становился лауреатом и других литературных премий, в том числе, в 1990 году, Всемирной премии фэнтези (World Fantasy Award, WFA) за книгу Мадук (Maduc) из трилогии о мифической стране Лионесс (Lyonesse).

К 64 годам Вэнс полностью ослеп, но продолжал писать книги с помощью специальной компьютерной программы.

Excerpts from the interview:

‘‘I’ve always let my writing speak for itself. I’m not going to go around bragging about anything. If anyone likes the stuff, they’ll find out, and if they don’t like it, they won’t. Apparently I’ve got a pretty good reputation.

‘‘I don’t read any science fiction or fantasy anymore. It leaves me cold. I just read non-fiction and history and detective stories, once in a while a western story. I’ve not read science fiction or fantasy for recreation since I was a kid. I used to subscribe to Weird Tales. I remember running out to the mail box – I had to run a quarter mile to get to it, we lived out in the country – to grab Weird Tales, and taking it back.

‘‘I wrote to make money, not for any other purpose. I just wrote the stuff because I was pretty good at it, and I wrote as fast as I could. I don’t glorify my writing at all. For some reason I have the knack. I can’t take any credit for it, any more than you can take credit for being a beautiful girl.”


‘‘I remember one time Fred Pohl and I were at some kind of convention up in Reno. I went up to him and said, ‘Hey there, Fred!’ He looked at me and said, ‘Who are you?’ and I got mad and said, ‘Go to hell, I’m not going to tell you.’ I walked away from him and was standing on the stairs there, and 15 minutes later he walked up and said, ‘Jack Vance, you son of a bitch, you.’ He was editor of Galaxy at the time. My agent sold him a story, but he’d sold it to someone else first as well, so he got Galaxy’s money and the other guy’s money too. Fred Pohl couldn’t publish the story. He called me and was mad at me. I was in Tahiti at the time. He said, ‘Give me that money back!’ So I wrote him one called ‘The Last Castle’ instead, which he was happy for.”


‘‘Come to think of it, I do like most of my books. I did so much of my writing while travelling. My wife Norma would type for me. Poor Norma. She worked harder than I did. She was such a wonderful lady. I miss the hell out of her. Here’s how we met. I was working. I looked over the fence and there was this girl on a porch, playing with a kitten. She was petting it and being nice to it. I looked over and I thought, ‘She’s being nice to the cat. I wonder if she’d be nice to me?’ So I asked her for a glass of water. She ran into the house, came out and gave me a glass of water, I got to talking to her, and a while later we were married. She was a sophomore at Cal, the University of California, at the time.
‘‘I never was a good-looking guy. You can see my picture; I’m pretty ordinary looking. The girls never chased me much, but they never chased me away. Do you think I look my age now? I hate to tell you how old I am. I don’t feel my age. Obviously I don’t act like it.”


‘‘I’m recording some music with my friend Kevin Boudreau. We call ourselves the Go For Broke Jazz Band. I’m going to sell CDs as well as e-books on my website, . I play harmonica, ukelele, and jug, and do vocals and play kazoo, and Kevin plays string bass and the washboard. Do you think anybody’s interested in buying Jack Vance music?

‘‘We used to have jam sessions around here all the time. I used to play professionally at two or three different places. If I was any good at playing cornet I wouldn’t be bashful about letting you know, but if I’m honest, I’m just barely able to play it.

‘‘My mother played piano. These people used to come stay with us, and one time they brought up this guy George Gould. He was a wonderful jazz musician, and had a wonderful orchestra in San Francisco. When I was nine years old I heard jazz music for the first time, and it’s haunted me all my life. Jazz puts dopamine in your brain. There are other things that send dopamine into your brain, including sex. I think if you’ve had a lot of fun in your life, it changes your brain. I’m serious about this. I think if you did some research, you’d discover that if you have a lot of fun, it keeps you young. That’s a theory of mine and I don’t see any reason not to believe it’s true. Have as much fun as you can with your life. You see people going around that have bad things happen to them all their lives, and they are just dreary, and they die early.”

[MFeht]

Несколько отрывков из трилогии Дердейн:

Ча­ще, од­на­ко, друи­дийн бро­дил один, иг­рая все, что при­хо­ди­ло в го­ло­ву. Му­зы­кан­ты, поль­зо­вав­шие­ся мень­шим ува­же­ни­ем, ино­гда рас­пе­ва­ли бал­ла­ды на соб­ст­вен­ные или чу­жие сло­ва, но друи­дийн ни­ко­гда не пел — толь­ко иг­рал, вы­ра­жая в зву­ках па­фос жиз­ни, ра­дость и го­речь бы­тия. Та­ким друи­дий­ном был кров­ный отец Этц­вей­на, зна­ме­ни­тый Дай­стар. Этц­вейн от­ка­зы­вал­ся ве­рить в рас­ска­зан­ную Фель­дом Май­дже­сто ис­то­рию смер­ти Дай­ста­ра. В дет­ских гре­зах он ви­дел се­бя блу­ж­даю­щим по до­ро­гам Шан­та и раз­вле­каю­щим празд­нич­ные тол­пы иг­рой на хи­та­не до тех пор, по­ка, на­ко­нец, не на­сту­пал мо­мент встре­чи с от­цом. Даль­ней­ший сце­на­рий меч­ты мог раз­ви­вать­ся по-раз­но­му. Ино­гда Дай­стар ры­дал от ра­до­сти, ус­лы­шав пре­крас­ную му­зы­ку, а ко­гда Этц­вейн от­кры­вал ему свое про­ис­хо­ж­де­ние, сча­ст­ли­во­му изум­ле­нию Дай­ста­ра не бы­ло пре­де­ла. В дру­гом ва­ри­ан­те Дай­стар и его не­ук­ро­ти­мый от­прыск ока­зы­ва­лись со­пер­ни­ка­ми в му­зы­каль­ной бит­ве — Этц­вейн впи­ты­вал внут­рен­ним слу­хом ве­ли­че­ст­вен­ные ме­ло­дии, рит­мы и кон­тра­пунк­ты, тор­же­ст­вен­ный звон ко­ло­коль­ных под­ве­сок, ра­до­ст­но-аг­рес­сив­ное ры­ча­ние ре­зо­на­то­ра гре­муш­ки.

Этц­вейн и Фор­дайс не пре­ми­ну­ли ско­ро поя­вить­ся в «Ста­ром Ка­ра­зе» и за­ка­за­ли по бо­ка­лу ши­пу­че­го зе­ле­но­го пун­ша. Друи­дийн си­дел в уг­лу, мрач­но раз­гля­ды­вая пуб­ли­ку — вы­со­кий чер­но­во­ло­сый че­ло­век, силь­ный, нерв­ный, с ли­цом меч­та­те­ля, раз­оча­ро­ван­но­го меч­та­ми. Друи­дийн взял хи­тан, про­ве­рил на­строй­ку, по­пра­вил па­ру кол­ков и на­брал три ак­кор­да, чуть на­кло­нив го­ло­ву и не­одоб­ри­тель­но при­слу­ши­ва­ясь. Его тем­ные гла­за блу­ж­да­ли по ли­цам, ос­та­но­ви­лись на Этц­вей­не, опус­ти­лись к хи­та­ну. Те­перь он заи­грал — мед­лен­но, с тру­дом, про­буя то од­но, то дру­гое, буд­то на­щу­пы­вая фор­му ме­ло­дии в тем­но­те, с вы­ра­же­ни­ем рас­се­ян­но­го ста­ри­ка, по­гру­жен­но­го мыс­ля­ми в про­шлое и бес­цель­но со­би­раю­ще­го мет­лой ли­стья, раз­ле­таю­щие­ся по вет­ру. Поч­ти не­за­мет­но зву­ки при­об­ре­та­ли уве­рен­ность, паль­цы бы­ст­рее на­хо­ди­ли мес­та на гри­фе, как ка­ран­даш ма­те­ма­ти­ка, уже уви­дев­ше­го ре­ше­ние за­да­чи и пи­шу­ще­го вы­вод фор­му­лы — об­ры­воч­ные на­ме­ки, не­со­гла­со­ван­ные рит­мы спле­лись в еди­ный ор­га­низм, на­де­лен­ный ду­шой, ка­ж­дая но­та ста­ла пре­до­пре­де­лен­ной, не­из­беж­ной, не­об­хо­ди­мой.

Слу­шая, Этц­вейн пе­ре­ста­вал ви­деть ок­ру­жаю­щее — и на­чи­нал ви­деть что-то дру­гое. Друи­дийн ис­пол­нял слож­ную, не­при­выч­ную му­зы­ку с ве­ли­че­ст­вен­ным убе­ж­де­ни­ем, без на­пря­же­ния. Поч­ти слу­чай­но, ми­мо­хо­дом, он со­об­щал му­чи­тель­ные вес­ти, не­об­ра­ти­мые, как вре­мя. Он го­во­рил о зо­ло­ти­стых вол­нах океа­на, о не­дос­ти­жи­мых ост­ро­вах. Он на­пол­нял серд­це тщет­ным сла­до­ст­ра­сти­ем жиз­ни — толь­ко для то­го, что­бы по­ло­жить ко­нец всем ил­лю­зор­ным тай­нам крат­кой иро­ни­че­ской ка­ден­ци­ей и уда­ром лок­тя по гре­муш­ке.

Ве­че­ром третье­го дня, ко­гда уже ста­но­ви­лось позд­но, на не­го что-то на­шло. Рас­се­ян­но на­брав ряд ак­кор­дов, как за­прав­ский друи­дийн, раз­мыш­ляю­щий о бы­лом, Этц­вейн сыг­рал за­дум­чи­вую ме­ло­дию, по­вто­рил ее в ми­нор­ном ла­ду. «Ес­ли на­стоя­щая му­зы­ка по­ро­ж­да­ет­ся опы­том, — ду­мал он, — у ме­ня есть о чем рас­ска­зать». Бес­спор­но, ему то и де­ло не хва­та­ло сдер­жан­но­сти — ув­ле­ка­ясь, он че­рес­чур на­жи­мал ко­ле­ном на ры­ча­жок, при­да­вав­ший стру­нам ме­тал­ли­че­скую звон­кость. За­ме­тив чрез­мер­ную рез­кость тем­бра, Этц­вейн вне­зап­но рас­тво­рил ее, пре­рвав­шись по­сре­ди фра­зы, мяг­ки­ми, при­глу­шен­ны­ми пас­са­жа­ми.

В та­вер­не ста­ло ти­хо — пуб­ли­ка яв­но при­слу­ши­ва­лась. До сих пор Этц­вейн иг­рал для се­бя, но те­перь вспом­нил, где на­хо­дит­ся. Сму­тив­шись, он по­спеш­но за­кон­чил им­про­ви­за­цию тра­ди­ци­он­ной ка­ден­ци­ей. Этц­вейн бо­ял­ся под­нять гла­за и по­смот­реть во­круг — уда­лось ли ему пе­ре­дать дру­гим то, что нель­зя ска­зать сло­ва­ми? Или слу­ша­те­ли снис­хо­ди­тель­но улы­ба­лись при­чу­де за­знав­ше­го­ся юн­ца? От­ло­жив хи­тан, Этц­вейн встал со сту­ла.

«То­гда что мне де­лать?»

«То, к че­му ду­ша ле­жит. Стань му­зы­кан­том! За­ра­ба­ты­вай на жизнь, жа­лу­ясь на судь­бу. Что есть му­зы­ка? Про­тест ра­зум­но­го су­ще­ст­ва, не со­глас­но­го ми­рить­ся с не­спра­вед­ли­во­стью бы­тия! Про­тес­туй, но про­тес­туй без слов. Не по­ми­най Че­ло­ве­ка Без Ли­ца... что та­кое? Что ты иг­ра­ешь?»

Про­буя на­стро­ен­ный хи­тан, Этц­вейн рас­се­ян­но пе­ре­би­рал стру­ны. Про­дол­жая иг­рать, он ска­зал: «Ни­че­го осо­бен­но­го. Я вы­учил толь­ко пять или шесть ме­ло­дий — из тех, что ис­пол­ня­ли про­ез­жие му­зы­кан­ты».

«Стой, стой, стой! — за­кри­чал Фро­литц, за­жи­мая уши. — Па­рал­лель­ные квин­ты, за­дер­жа­ния на силь­ную до­лю, раз­мер ме­ня­ет­ся в ка­ж­дом так­те? Где ты слы­шал та­кую та­ра­бар­щи­ну?»

Этц­вейн ос­та­но­вил­ся, ис­пу­ган­но сглот­нул: «Про­шу про­ще­ния. Эту му­зы­ку я сам при­ду­мал».

«Дер­зость! Са­мо­мне­ние не­ве­же­ст­ва! Ты счи­та­ешь обыч­ный ре­пер­ту­ар ни­же сво­его дос­то­ин­ст­ва? Два­дцать лет я уп­раж­нял­ся, ра­зу­чи­вая слож­ней­шие об­раз­цы всех жан­ров! По-твое­му, я зря по­тра­тил луч­шие го­ды жиз­ни? Все мои тру­ды — на­смар­ку? Те­перь я дол­жен на­сла­ж­дать­ся ис­клю­чи­тель­но вдох­но­вен­ны­ми им­про­ви­за­ция­ми са­мо­род­но­го ге­ния, ни­спос­лан­но­го свы­ше мне в на­зи­да­ние?»

Дай­стар стал ти­хо наи­гры­вать на хи­та­не жи­вую рит­мич­ную му­зы­ку, спер­ва не на­по­ми­нав­шую оп­ре­де­лен­ную те­му. Со вре­ме­нем, од­на­ко, ухо на­чи­на­ло ожи­дать и раз­ли­чать лю­бо­пыт­ные ва­риа­ции по­вто­ряю­щих­ся обо­ро­тов... По­ка что друи­дийн не де­мон­ст­ри­ро­вал ни­че­го, что Этц­вейн не мог бы с лег­ко­стью по­вто­рить. Дай­стар раз­влек­ся стран­ны­ми мо­ду­ля­ция­ми и на­чал иг­рать скорб­ную ме­ло­дию, со­про­во­ж­дае­мую чуть за­паз­ды­ваю­щи­ми, буд­то до­но­ся­щи­ми­ся из глу­би­ны вод ко­ло­коль­ны­ми ак­кор­да­ми...

Этц­вейн за­ду­мал­ся о при­ро­де та­лан­та. От­час­ти, по его мне­нию, ге­ни­аль­ность объ­яс­ня­лась ред­кой спо­соб­но­стью смот­реть на ве­щи пря­мо и не­пред­взя­то, от­час­ти — глу­би­ной ощу­ще­ния при­чин и след­ст­вий, во мно­гом — от­ре­шен­но­стью, не­за­ви­си­мо­стью от вку­сов и пред­поч­те­ний пуб­ли­ки. Нель­зя бы­ло за­бы­вать и о бле­стя­щей тех­ни­ке, по­зво­ляв­шей бес­пре­пят­ст­вен­но на­хо­дить вы­ра­же­ние лю­бым, са­мым ми­мо­лет­ным иде­ям и на­строе­ни­ям. Этц­вейн по­чув­ст­во­вал укол за­вис­ти. Ему не­ред­ко при­хо­ди­лось из­бе­гать им­про­ви­зи­ро­ван­ных пас­са­жей, ко­гда он не мог пред­ви­деть их раз­ре­ше­ние и опа­сал­ся пе­ре­сту­пить не­ви­ди­мую, но чет­кую, как край об­ры­ва, гра­ни­цу ме­ж­ду вдох­но­вен­ной фан­та­зи­ей и со­кру­ши­тель­ным фиа­ско.

«Нуж­но иг­рать», — спо­хва­тил­ся Дай­стар и пе­ре­сел на ска­мью. Вы­брав да­ра­бенс, он ис­пол­нил тра­ди­ци­он­ную сюи­ту — из тех, ка­кие час­то тре­бо­ва­ла пуб­ли­ка в тан­це­валь­ных за­лах на Ут­рен­нем бе­ре­гу. Этц­вейн уже на­чи­нал те­рять ин­те­рес, ко­гда Дай­стар рез­ко из­ме­нил тембр и стиль ак­ком­па­не­мен­та. Те­перь те же ме­ло­дии, те же рит­мы зву­ча­ли по-но­во­му. Сюи­та пре­вра­ти­лась в огор­чен­ную, раз­дра­жен­ную по­весть о бес­сер­деч­ных рас­ста­ва­ни­ях, кол­ких на­смеш­ках и уп­ре­ках, о де­мо­нах, за­ли­ваю­щих­ся из­де­ва­тель­ским сме­хом на ноч­ных кры­шах, об ис­пу­ган­ных пти­цах, за­те­ряв­ших­ся в гро­зо­вых ту­чах... Дай­стар вы­дви­нул сур­ди­ну, при­глу­шил тембр и за­мед­лил темп — му­зы­ка бе­зо­го­во­роч­но ут­вер­жда­ла ско­ро­теч­ность все­го ра­зум­но­го и по­лез­но­го, все­го, что об­лег­ча­ет жизнь. Три­ум­фаль­но ше­ст­во­ва­ли тем­ная, жи­вот­ная страсть, страх, жес­то­кость, рва­ные, бес­смыс­лен­ные ак­кор­ды... По­сле за­тя­нув­шей­ся пау­зы, од­на­ко, на­сту­пи­ла сдер­жан­ная ко­да, на­пом­нив­шая, что, с дру­гой сто­ро­ны, доб­ро, бу­ду­чи от­сут­ст­ви­ем стра­да­ния, не су­ще­ст­ву­ет без по­ни­ма­ния зла.

Дай­стар не­мно­го от­дох­нул, опять на­брал не­сколь­ко ак­кор­дов и уг­лу­бил­ся в слож­ное двух­го­ло­сие — пор­хаю­щие пас­са­жи жур­ча­ли над спо­кой­ной тор­же­ст­вен­ной те­мой. Дай­стар иг­рал с от­ре­шен­ным ли­цом, паль­цы его дви­га­лись са­ми со­бой. Этц­вейн по­ду­мал, что му­зы­ка эта бы­ла ско­рее рас­счи­та­на, не­же­ли вы­стра­да­на. У Фин­не­ра­ка сли­па­лись гла­за — тот слиш­ком мно­го съел и вы­пил. Этц­вейн по­до­звал офи­ци­ан­та и рас­пла­тил­ся. Со­про­во­ж­дае­мый сон­но бор­мо­чу­щим Фин­не­ра­ком, он вы­шел из «Се­реб­ря­ной Са­мар­сан­ды» и вер­нул­ся на лод­ке в отель «Реч­ной ост­ров».

Во вре­мя ан­трак­та Фро­литц вер­нул­ся к труп­пе в воз­бу­ж­де­нии: «А знае­те ли вы, гос­по­да хо­ро­шие, кто у нас си­дит в уг­лу та­вер­ны — мол­ча, и да­же без ин­ст­ру­мен­та? Друи­дийн Дай­стар!» Ор­ке­ст­ран­ты с ува­же­ни­ем ог­ля­ну­лись на су­ро­вый си­лу­эт в те­ни. Ка­ж­дый пы­тал­ся пред­ста­вить се­бе, ка­кое мне­ние со­ста­вил о его спо­соб­но­стях зна­ме­ни­тый друи­дийн. Фро­литц рас­ска­зы­вал: «Я по­лю­бо­пыт­ст­во­вал — что при­ве­ло его в та­вер­ну «Фон­те­нея»? Ока­зы­ва­ет­ся, его вы­зва­ли сю­да по при­ка­зу Ано­ме. Спра­ши­ваю: не же­ла­ет ли он сыг­рать с труп­пой? А он: не от­ка­жусь, со­чту за честь, и так да­лее в том же ро­де. Го­во­рит, на­ше бра­вур­ное ис­пол­не­ние на­пом­ни­ло ему мо­ло­дые го­ды. Так что с на­ми бу­дет иг­рать Дай­стар! Этц­вейн, от­дай мне дре­во­рог, возь­ми гас­тенг».

Фор­дайс, сто­яв­ший ря­дом с Этц­вей­ном, про­бор­мо­тал: «На­ко­нец-то те­бе при­ве­дет­ся иг­рать с от­цом. Он все еще не зна­ет?»

«Нет, не зна­ет», — Этц­вейн дос­тал из кла­дов­ки гас­тенг — объ­е­ми­стый ин­ст­ру­мент, ни­же диа­па­зо­ном и звуч­нее хи­та­на. Иг­рая в ор­ке­ст­ре, ис­пол­ни­тель дол­жен был сдер­жи­вать ру­ка­вом-сур­ди­ной гул­кий и про­тяж­ный ре­зо­нанс гас­тен­га, пре­крас­но зву­чав­ше­го со­ло, но по­гло­щав­ше­го обер­то­ны дру­гих тем­бров. В от­ли­чие от мно­гих му­зы­кан­тов, Этц­вейн лю­бил гас­тенг. Ему нра­ви­лись бла­го­род­ные от­тен­ки зву­ка, то бо­лее или ме­нее при­глу­шен­но­го, то «от­кры­вав­ше­го­ся» по­сле то­го, как был взят ак­корд, в за­ви­си­мо­сти от ис­кус­но­го пе­ре­ме­ще­ния сур­ди­ны.

Ор­ке­ст­ран­ты стоя­ли и жда­ли на сце­не с ин­ст­ру­мен­та­ми в ру­ках — та­ков был об­ще­при­ня­тый ри­ту­ал, под­чер­ки­вав­ший поч­те­ние к мас­те­ру ка­либ­ра Дай­ста­ра. Фро­литц спус­тил­ся со сце­ны и по­шел при­гла­сить Дай­ста­ра. Тот при­бли­зил­ся и по­кло­нил­ся му­зы­кан­там, за­дер­жав вни­ма­тель­ный взгляд на Этц­вей­не. Дай­стар взял хи­тан у Фро­лит­ца, на­брал ак­корд, ото­гнул гриф и про­ве­рил гре­муш­ку. Поль­зу­ясь сво­ей пре­ро­га­ти­вой, он на­чал со спо­кой­ной, при­ят­ной ме­ло­дии, об­ман­чи­во про­стой.

Фро­литц и Миль­ке, иг­рав­ший на кла­рио­не, всту­пи­ли с ба­сом, ос­то­рож­но из­бе­гая чрез­мер­ных ус­лож­не­ний гар­мо­нии. Ти­хие ак­кор­ды чуть зве­ня­ще­го ги­зо­ля и гас­тен­га ста­ли под­чер­ки­вать ритм. По­сле не­сколь­ких ва­риа­ций всту­п­ле­ние за­вер­ши­лось — ка­ж­дый ор­ке­ст­рант на­шел свой тембр, по­чув­ст­во­вал ат­мо­сфе­ру.

Дай­стар слег­ка рас­сла­бил­ся на сту­ле, вы­пил ви­на из по­став­лен­но­го пе­ред ним кув­ши­на и кив­нул Фро­лит­цу. Ко­ми­че­ски раз­ду­вая ще­ки, тот изо­бра­зил на дре­во­ро­ге хри­п­ло­ва­тую, сар­до­ни­че­скую, мес­та­ми за­ды­хаю­щую­ся те­му, чу­ж­дую те­ку­чей про­зрач­но­сти тем­бра ин­ст­ру­мен­та. Дай­стар вы­де­лил син­ко­пы ред­ки­ми же­ст­ки­ми уда­ра­ми гре­муш­ки. По­ли­лась му­зы­ка: из­де­ва­тель­ски-ме­лан­хо­ли­че­ская по­ли­фо­ния, сво­бод­ная, уве­рен­ная, с чет­ко вы­де­ляю­щи­ми­ся под­го­ло­ска­ми ка­ж­до­го ин­ст­ру­мен­та. Дай­стар иг­рал спо­кой­но, но с ка­ж­дым так­том его изо­бре­та­тель­ность от­кры­ва­ла но­вые воз­мож­но­сти. Те­ма дос­тиг­ла куль­ми­на­ции, раз­ло­ми­лась, ра­зо­рва­лась, об­ру­ши­лась стек­лян­ным во­до­па­дом. Ни­кто ни­ко­го не опе­ре­дил, ни­кто ни от ко­го не от­стал. Дай­стар всту­пил с оше­ло­ми­тель­но вир­ту­оз­ной ка­ден­ци­ей — пас­са­жи, сна­ча­ла зву­чав­шие в верх­нем ре­ги­ст­ре, по­сте­пен­но сни­жа­лись под ак­ком­па­не­мент слож­ной по­сле­до­ва­тель­но­сти ак­кор­дов, лишь ино­гда на­хо­див­шей под­держ­ку в за­ви­саю­щих пе­даль­ных ба­сах гас­тен­га. Пас­са­жи встре­ча­лись в сред­нем ре­ги­ст­ре и рас­хо­ди­лись вверх и вниз, но по­сте­пен­но опус­ка­лись двой­ной спи­ра­лью, как па­даю­щие ли­стья, ста­но­вясь ти­ше и ти­ше, по­гру­жа­ясь в глу­бо­кие ба­сы, рас­тво­рив­шись в гор­тан­ном шо­ро­хе гре­муш­ки. Фро­литц за­кон­чил пье­су од­ним, еще бо­лее низ­ким зву­ком дре­во­ро­га, уг­ро­жаю­ще за­мер­шим вме­сте с от­зву­ка­ми гас­тен­га.

Как то­го тре­бо­ва­ла тра­ди­ция, Дай­стар от­ло­жил ин­ст­ру­мент, со­шел со сце­ны и сел за сто­лом в сто­ро­не. Ми­ну­ту-дру­гую труп­па жда­ла в ти­ши­не. Фро­литц раз­мыш­лял. По­же­вав гу­ба­ми и изо­бра­зив не­что вро­де зло­рад­ной ус­меш­ки, он пе­ре­дал хи­тан Этц­вей­ну: «Те­перь что-ни­будь ти­хое, мед­лен­ное... Как на­зы­ва­лась та ста­рин­ная ве­чер­няя пье­са — мы ее учи­ли на Ут­рен­нем бе­ре­гу? Да, «Цит­ри­ни­лья». В треть­ем ла­ду. Смот­ри­те, что­бы ни­кто не за­был пау­зу для ка­ден­ции во вто­рой ре­при­зе! Этц­вейн: твой темп, твоя экс­по­зи­ция».

Этц­вейн ото­гнул гриф хи­та­на, под­стро­ил гре­муш­ку. Зло­вред­ный ста­рый хрыч Фро­литц не удер­жал­ся, учи­нил за­пад­ню! Этц­вейн очу­тил­ся в по­ло­же­нии, не­вы­но­си­мом для лю­бо­го ува­жаю­ще­го се­бя му­зы­кан­та, бу­ду­чи вы­ну­ж­ден иг­рать на хи­та­не по­сле бле­стя­щей им­про­ви­за­ции не­под­ра­жае­мо­го Дай­ста­ра. Этц­вейн за­дер­жал­ся на не­сколь­ко се­кунд, что­бы хо­ро­шо про­ду­мать те­му, взял всту­пи­тель­ный ак­корд и сыг­рал экс­по­зи­цию — чуть мед­лен­нее обыч­но­го.

Ме­ло­дия струи­лась — ме­лан­хо­ли­че­ская, пол­ная смут­ных со­жа­ле­ний, как из­лу­чи­ны те­п­лой ре­ки сре­ди ду­ши­стых лу­гов по­сле за­хо­да солнц. Экс­по­зи­ция за­кон­чи­лась. Фро­литц сыг­рал фра­зу, за­да­вав­шую трех­доль­ный пунк­тир­ный ритм пер­вой ва­риа­ции... С не­из­беж­но­стью ро­ка на­ста­ло вре­мя им­про­ви­зи­ро­ван­ной ка­ден­ции. Всю жизнь Этц­вейн меч­тал об этой ми­ну­те, всю жизнь стре­мил­ся из­бе­жать ее во что бы то ни ста­ло. Слу­ша­те­ли, ор­ке­ст­ран­ты, Фро­литц, Дай­стар — все без­жа­ло­ст­но жда­ли му­зы­каль­но­го со­рев­но­ва­ния. Один Этц­вейн знал, что ме­ря­ет­ся си­ла­ми с от­цом.

Этц­вейн сыг­рал гар­мо­ни­че­ский ряд ак­кор­дов, поч­ти мгно­вен­но при­глу­шая ка­ж­дый сур­ди­ной. Воз­ник­ший кон­траст тем­бров за­ин­те­ре­со­вал его — он по­вто­рил ряд в об­рат­ной по­сле­до­ва­тель­но­сти, на­би­рая ка­ж­дый ак­корд под сур­ди­ну и сра­зу же «от­кры­вая» ре­зо­нанс, то есть сни­мая сур­ди­ну — в ма­не­ре, ха­рак­тер­ной для иг­ры на гас­тен­ге, но поч­ти не при­ме­няв­шей­ся хи­та­ни­ста­ми. Не под­дав­шись крат­ко­вре­мен­но­му ис­ку­ше­нию по­кра­со­вать­ся тех­ни­кой, Этц­вейн по­вто­рил ос­нов­ную те­му в ве­ли­че­ст­вен­ной, ску­по ор­на­мен­ти­ро­ван­ной ма­не­ре. Труп­па под­дер­жа­ла его не­на­вяз­чи­вым ба­со­вым про­ти­во­сло­же­ни­ем. Этц­вейн под­хва­тил бас и пре­вра­тил его во вто­рую те­му, слив­шую­ся с пер­вой в стран­ном ши­ро­ком рит­ме, на­по­ми­нав­шем за­та­ен­ный хо­ро­вой марш, ма­ло-по­ма­лу на­би­рав­ший си­лу, на­ка­тив­ший па­даю­щей вол­ной, рас­тек­ший­ся в ти­хом ши­пе­нии мор­ской пе­ны... Этц­вейн пре­рвал уже на­ро­ж­дав­шую­ся пау­зу бы­ст­ры­ми, уг­ло­ва­ты­ми взры­ва­ми ужас­ных дис­со­нан­сов, но тут же раз­ре­шил их мяг­кой, ус­по­кои­тель­ной ко­дой. Пье­са за­кон­чи­лась.