Постановка была сделана давным-давно, для Дмитрия Хворостовского. Почему-то казалось, что без Хворостовского она рассыпется в прах. Однако - вот что было в минувшую среду (написано в метро усталым-усталым зрителем под свежим впечатлением):


"Занавеса не было.
Декорации разбирали и собирали прямо на сцене.
Зашедшие в зал люди видели изумительные лунные небеса, покрытые тучами, и дивились.
Впрочем, после увертюры всё осветилось ярким жёлтым светом, небеса закрылись золотым шитьём и на сцену выбежали люди - разноцветные, нарядные, - слава Тебе, Господи, постановка не концептуальная !
Так начался спектакль.
Бал. Танцующие люди "в костюмах в стиле карнавалов Ренессанса". Маэстро Самойлов производит довольно хорошее впечатление: лёгок и весел. Так бы и играли те музыканты, которые сверху на балконе водят толстыми смычками по ненастоящим скрипкам.
Вдруг что-то заскрипело - рабочие не так собрали декорации? Нет, это всего лишь тенор Александр Богданов запел первую фразу.
У артистов Новой оперы, по-видимому, есть такая интересная особенность: сразу запеть они не умеют. Им нужно некоторое время распеваться, но вот только не в гримёрке, а на сцене. Причём это некоторое время длится достаточно долго. Мы уж и не чаяли, что Дука (Александр Богданов) запоёт: прокричал всю Questa o quell'у, весь дуэт с Джильдой. Начало второго акта мы высиживали, скромно притупив глаза. Когда рабочие строили на сцене кабак Спарафучиле и тащили тяжёлый мост, было страшно: как же Дука будет петь свою знаменитую песенку? И ведь спел же! Спел весь третий акт, спел чистым и звонким голосом (хотя и не без некоторой тремоляции), а уж затихающая песенка за сценой была выше всяких похвал.
Риголетто (бас-баритон Василий Святкин) тоже сперва сильно форсировал, но уже к первой встрече со Спарафучиле оправился. Голос у г. Святкина низкий и большой, даже слишком низкий и неповоротливый для Риголетто. Кантилену он выпевал прекрасно (запомнилось задумчивое: Навек тем старцем проклят я...), да зато места, где необходима высококачественная техника в быстром темпе, не вполне получались - например: "si, la vendetta, tremenda vendetta..." и т.д. Играл он, кстати, странно: одинаково спокойно фиглярствовал на балу перед Монтероне и выходил с песенкой во втором акте - кстати, сцена во втором акте, психологически правдивейшая в этой опере, сильно пострадала из-за того, что у Риголетто не было драматических верхов.
Джильда (Ольга Ионова) была просто замечательна. Естественно, и она сначала дала пару петухов, но потом выровнялась. Это голос неграндиозной силы, но редкой красоты Алмазные верхи и изящные мягкие низы были в наличии - а сила... Зал был маленький, да и все же Джильда не Абигайль, к тому же все равно Джильду было слышно поверх всего квартета из третьего действия.
В начале первого акта, когда на сцене была маленькая вокальная катастрофа (ни Дука, ни Риголетто ещё не распелись), ситуацию спас Марулло (неподражаемый Сергей Шеремет).Этому баритону впору петь не Марулло, предводителя кортиджанни, а самого Риголетто: это потрясающий актёр и замечательный певец. Так же хорош был Монтероне (Виталий Ефанов), полнокровный, полный достоинства бас. Он умел появиться как молния посреди бала; он умел удержать напряженное внимание слушателей; жаль, что художник по свету (вездесущий Г. Фильштинский) не выделил появления Монтероне какими-нибудь световыми эффектами.
Елена Свечникова, игравшая Маддалену, распевалась не дольше Риголетто, но партия у неё ощутимо меньше, и своим роскошным меццо-сопрано она спела всего пять-шесть фраз. К тому же раньше она была знакома по партии Лариной, и очень странно было видеть её в куртизанском костюме. Впрочем, зрители простили ей всё за замечательную пластику (кто видел, то поймёт)
Режиссура Ральфа Лянгбака, несмотря на некоторую статичность, хороша уже тем, что берёт за душу без дешевого модернизма. Действительно дрожит сердце во время увертюры, когда огромному Риголетто кортиджанни в черных плащах с капюшонами кидают красные шутовские одежонки - и теперь он должен их надевать и играть шута на балу. И не его вина, что у Святкина не получилась, например, ария из второго действия: режиссёрский рисунок отличный. Весь первый антракт рабочие на сцене сколачивали резную деревянную ширму, которая должна была означать спальню герцога. Массиввная эта ширма возвышалась, как неприступная башня, напрасно бился о неё Риголетто. И тут, чуть только буффо закончил арию, кортиджанни её открывают, и мигом вся эта неприступность рушится - и черт возьми, так жалко отца, который ничего не может сделать для своей дочери!"