"Кольцо нибелунга" и его интерпретации.

[Wagnerian]

местами раздражающий тон,

А "тон"-то по законам ЖАНРА. Поэтому и "в точку"...

[Simkin]

Эх Симкин! Сразу видно, что Вы ничего не смыслите в Кольцах Нибелунгов.

Нет. Это Вы.

[Wagnerian]

А на этой картинке, простите, не сам ли Караян?

[Wagnerian]

Вот, например, тоже человек попытался понять кой-чево:

http://www.expert.ru/printissues/exp...davcy_vakuuma/

И понял очень точно. Тоже "в точку"...

[Nadejda]

Через два часа ВВС будет показывать третью часть - "Зигфрида". Возможно, при съёмке появится какой-то новый ракурс. Тогда я пересмотрю свой старый текст, почищу его, дополню и перетащу в эту тему.

Исполнители: Джон Треливен (Зигфрид), Лиза Гастин (Брунгильда), Джон Томлинсон (Странник), Герхард Зигель (Миме), Питер Сидхольм (Альберих), Филлип Энс (Фафнер), Джейн Хеншель (Эрда), Сара Фокс (птичка). Странника (Вотана) поёт выдающийся английский артист, Джон Томлинсон, известный по постановкам Вагнера ещё в начале 90-х годов. Благодаря его интерпретациям эта часть тетралогии оказалась на порядок более значимой двух предыдущих. Альберих - не столь большая партия, но благодаря скандинаву Питеру Сидхольму получилась очень выразительной. Блестящий немецкий актёр Герхард Зигель, создал запоминающийся образ молодого Миме ещё в «Золото Рейна». В «Зигфриде» его партия одна из ведущих. Исполнена превосходно, не уступая лучшим образцам, к которым, на мой взгляд, принадлежит Миме Грем Кларка. Английский певец Джон Треливен обаятелен, но это не Вагнеровский тенор, что было отмечено прессой.

Действие начинается с первых тактов вступления - мрачного и тревожного. В полной темноте на фоне просценочного занавеса в виде чёрной грифельной доски, исписанной формулами, заметно постаревший Миме пишет какие-то уравнения, пытаясь решить свою главную проблему – как завладеть кольцом и обрести власть над миром. Рядом детская коляска. Изображая чудовище, Миме пытается запугать того, кто в ней лежит. Из коляски в ответ карлик получает по носу кулаком. Вторая картинка – Зигфрид уже подросток и играючи разбивает все мечи, скованные Миме. Просценок убирается, открывая жилище Миме. Оно всё уставлено какими-то техническими сооружениями, подобно лаборатории. В центре сцены останки современного самолета. Вспомним, что в «Золото Рейна» Миме уже изобретал самолёт и в его лаборатории была маленькая модель мессершмидта. Теперь мы видим тот же тип самолёта нормальных размеров, но разбившийся на куски и прорубивший в потолке огромную дыру. Под сверкающим сталью крылом какая-то провалившаяся яма, куда свалены книги, бумаги, видны чьи-то кости. Пытаясь узнать кто его мать, Зигфрид извлекает оттуда обрывки ткани, точно такой же как и платье Зиглинды в предыдущей опере. Странник в сцене «Загадки» появляется именно из обломков корпуса самолёта. В процессе загадок и отгадок он всё время мастерит то ли бумажную птичку, то ли кораблик из обрывка писем, сваленных в той же яме, видимо, могиле Зиглинды. В сцене плавки и ковки меча Зигфрид использует крыло как наковальню. Отвалившийся винт, подобно вентилятору, раздувает огонь в каком-то сосуде. Всё сцена больше напоминает кухню, где много кастрюль и даже мясорубка, которой герой расщепляет останки Нотунга на стальные опилки. При словах «SoschneiderSiegfriedsSchwert» (так остер Зигфрида меч) он разбивает Нотунгом всю эту кухню. Как финальный аккорд 1-го акта на сцене симмитировано короткое замыкание и вспышка, как от вольтовой дуги. При этом, всё что можно загоряется ярким пламенем. Эти огненные эффекты – любимый приём постановщиков, присутствующий во всех частях тетралогии.

Второй акт условно подразделяется на 4 картины. Начальная - диалог Странника и Альбериха. Последний появляется из провала, напоминающего дыру в потолке в 1-м акте, но только на поверхности застывшей лавы. Его правая рука кровоточит, на ней нет руква. Всё это он потерял в первой опере, когда Вотан похитил у него Кольцо.

Вторая сцена - «Шелест леса», очень лирична. При воспоминании Зигфрида об отце на сцену выкатывают бутафорского оленя. Герой садится и катается на нём, словно маленький мальчик на игрушечной лошадке. Мысли о матери воплощены появлением девушки с птицей в руках. Сара Фокс, исполняющая партию вещей птицы очень трогательно передаёт эту идею. До конца всего акта этот оживший дух Зиглинды пытается спасти своё дитя и помочь найти Брунгильду.

Битва Зигфрида с Фафнером поставлена с большой фантазией. Сначала Фафнер показан в образе человека, на заднем плане сцены. Когда начинается битва, на сцену выкатывают огромное чудовище в красной подсветке и дыму. Голос певца усиливают через динамики. После того, как Фафнер смертельно ранен, на заднике показан обезглавленный торс человека. Голова исполнителя просунута через поверхность настила у рампы. Отсюда Фафнер и ведёт свой предсмертный рассказ.

В заключительной сцене весьма оргинальным образом разрешено противоречие в либретто. Кто его читал, помнит, что Миме растил Зигфрида, чтобы в конечном счёте завладеть Кольцом. Теперь, когда Кольцо у Зигфрида, Миме сам говорит, что для осуществления своей цели он должен быть предельно хитёр и осторожен. И тут же он открыто говорит Зигфриду, что ненавидит его. Рассказывает для чего его растил и уговаривает выпить отравленный напиток. Возникает вопрос, что Миме не соображает от радости что делает? Или это накладка в либретто? Вагнер сам писал либретто и вряд ли пропустил такую ляпу. В разных постановках эта нестыковка решается по-разному. Кейт Вэрнер вышел из положения следующим образом. Он показывает Миме в двух обличиях: в своём нормальном виде он говорит Зигфриду о своей любви к нему. Когда же уговаривает выпить яд, то появляется в облике крысы. Можно лишь предполагать, что Миме пользуется для своих превращений своим творением - шлемом, который валяется тут же и о котором Зигфрид пока ничего не знает. План убийства раскрывает как бы не Миме, а какое-то животное. Но почему Миме полагает, что Зигфрид послушает не его, а крысу? Может потому, что Зигфрид скорее доверится зверю, чем человеку? Это лишь моё объяснение. А как думал режиссёр - так и неясно.

Третий акт открывается самой сильно по экспрессии картиной метания Странника (Вотана). И это во многом связано с гениальной актёрской работой Томлинсона. Его монолог происходит на вращающейся полугоризонтальной плите. Той самой белой плите, составляющей фон заключительного действа в «Валькирии». Только на этот раз на эту плиту проецируются бешено вращающиеся космические вихри. Здесь же две вещественные детали - тот самый матрац, на котором Брунгильда в предыдущей опере привезла тело мёртвого Зигмунда и бесчувственной Зиглинды и кожаное кресло. И то и другое Странник в бессилии сбрасывает с вращающейся плиты. Его последний призыв к Эрде услышан. Она появляется постаревшая, почти мёртвая и не в состоянии дать ответ как спасти созданный Вотаном мир. Говорит только, что вся надежда на Брунгильду, их общую дочь, столь несправедливо наказанную отцом. В порыве ярости Вотан прокалывает её своим копьём, отрекаясь от помощи и решая действовать сам. Ссора с Зигфридом, разрушение Копья, отступление Вотана, проход Зигфрида через стену огня, встреча с Брунгильдой и весь их финальный диалог проходит на фоне всё той же белой плиты, положение которой трансформировано теперь из горизонтального в вертикальное. Всё оформление сцены напоминает при этом квадрат Малевича. Только всё наоборот – на кромешно чёрном фоне сверкающий белизной квадрат плиты, в которой порой приоткрывается прямоугольное отверстие для входа и выхода героев. Во время встречи деда и внука этот вход преграждает копьё Вотана. Остаётся так и непонятно, почему Вотан препятствует Зигфриду. Он ведь знает, что спасение мира за бесстрашным и юным. Но, то ли испытывает его, то ли цепляется за власть, то ли и впрямь разъярён беспримерной наглостью мальчишки. А возможно, то, другое и третье, вместе взятое, как вечный конфликт отцов и детей.

В зависимости от последущих действий плита вращается вокруг вертикальной оси, постоянно меняет положение и подсветку: огненно-красную на проигрыше, когда Зигфрид идёт через стену огня, или солнечно-жёлтую, когда пробуждается Брунгильда. Всё это довольно красиво. На её фоне появляются огромные силуэты Брунгильды и Зигфрида. Иногда расположение силуэтов противоположно реальному положению фигур героев. В сцене идейного противостояния женщина и мужчина разделены этой плитой и стоят по разные её стороны. Финал завершается актом согласия и воссоединения, всё на том же матраце, доставшемся в наследство от Зигмунда и Зиглинды, но отвергнутом Странником.

[Hagen]

Во-вторых, когда обществу прививается мысль о неизбежности страданий и боли, об унижениях и страхе, как норме человеческого существования, то тут и место для появления помутнения психики и всякого рода извращений.

В теории-то, может, и так, а на практике как раз наоборот - не прививание мысли о неизбежности страдания (хотя какое "прививание"? - эта мысль абсолютно естественна для религиозного человека здоровой культуры, как христианина, так и язычника, прекрасно сознававшего своё скромное место в мире), а "погоня за счастьем" и желание устроить на земле рай приводят к тому, что жизнь всё больше делается похожей на ад. И это, по-моему, закономерно. Если же нынешний гуманизм обращён только ко всему поверхностному и внешнему в человеке и совершенно лишает его внутренних оснований, всего, что придаёт человеческому существу глубину и достоинство - то что удивительного, что это обращается против человека? Здесь я согласен с автором этой, если так можно сказать, диатрибы. Я где-то говорил о пустой сверхсвободе, оборачивающейся на деле полной несвободой, неизмеримо худшей, чем при тирании "законов" и "договоров" - и здесь, в общем, та же логика.

И он вовсе не смакует все эти ужасы постановки, а мучается над аналогичными вопросами.

Однако же представил это на сцене? Ведь пришла же вообще сама мысль нагромоздить эту расчленёнку? Это патология, видеть ли в этом отражение болезненных пристрастий или расчётливое желание покрепче ударить "кувалдой по голове" (раз уж больше нечем "выделиться"). И вряд ли ИМХО можно найти в этом что-то, кроме завуалированной полной пустоты (а маскировать пустоту мнимой глубокомысленностью сейчас хорошо умеют...).

[Wagnerian]

этой, если так можно сказать, диатрибы

Не-а! Не диатрибы...

[Hagen]

Не-а! Не диатрибы...

А как правильно?

[Wagnerian]

Мениппеи

[Hagen]

Мениппеи

Я уже порядком забыл, в чём там сущность... А что касается "тона", то, кажется, и сам "предмет" располагает.. В гибели нашей культуры, несмотря на всю её жуткость, есть что-то жалкое и шутовское, провоцирующее на мефистофелевский сарказм... Этим, наверное, и выбор жанра обусловлен.