Вот, решила скопировать сюда - очень понравилась . На всякий случай оговорю: это именно скопированная запись из ЖЖ, а не статья, критический разбор или что-то еще подобное. Мне вообще нравится, как он пишет, может, и тут кому-то покажется небезынтересным.
Модель для сборки
Игра на клавесине – это урок смирения. Клавесин (и я тут имею в виду именно клавесин, чтобы не вдаваться в сравнительные характеристики) – вероятно, наиболее пренебрежительный по отношению к исполнителю инструмент: звук в него вкладывается в процессе постройки и достается исполнителю в практически неизменяемом виде; четыре пятых того, что слышит слушатель, придумано руками мастеров, по отношению к которым исполнитель – немногим большее, нежели шарманщик по отношению к изготовителю шарманок. Клавесинисту не дано взять ноту тише или громче, практически не дано ему и варьировать резонанс – то есть, в сущности, хоть как-то влиять на окраску звука; перо зацепило струну и отпустило ее; и сейчас же упал дампер – между двумя этими актами, происходящими с раз и навсегда рассчитанным усилием, пресуществляется звук; все прочее – лирика для барышень, до сих пор помнящих все слова песни «Под музыку Вивальди…»
Говорят, что неудавшиеся пианисты обращаются к клавесину; мир клавесинистов - это нечто вроде Лимба для добродетельных музыкантов, не сподобившихся причастия. Густав Леонхардт советовал Тревору Пинноку, выучась клавесину, непременно затем обучиться дирижерской премудрости, так как клавесин даже и сейчас – плохой помощник в зарабатывании хлеба насущного. Бах сказал, что новому инструменту не хватает певучести и выразительности клавесина, но он же спустя пятнадцать лет торговал фортепиано, освящая новый инструмент своим авторитетом. Спустя еще двадцать лет фортепиано добралось и до последнего прибежища клавесина - цифрованного баса (эту эволюцию особенно увлекательно следить по гайдновским симфониям). Еще через сто лет в Парижской консерватории стенками клавесинных корпусов топили камины. Идея прогресса в искусстве нигде так ярко не показывала себя, как в этой битве с заведомо ясным исходом. Перо зацепило струну – отошло – упал дампер. Так музыка решительно не делается. Во всяком случае, именно за этой мыслью стояла сама идея прогресса.
Клавесину нечего было противопоставить прогрессу; клавесинисту предлагалось принять урок смирения и либо выучиваться смежным ремеслам, либо довольствоваться ролью подбиралы у пианистов. И даже хотя идею прогресса в искусстве все-таки потихоньку стали сворачивать в середине прошлого века, сей факт не принес клавесинистам заметных поблажек: в академическом мире тоже есть свои ранжиры и «форматы», а потому, при всем изобилии доклассицистической клавирной литературы, им достались только вёрджинелисты, Рамо, Куперен, Скарлатти-младший да те крохи Баха, которые удавалось стянуть из-под носа пианистов. При таком положении дел, чтобы не впасть в жалость к себе и своему инструменту, требовалось стать в той или иной степени циником: а потому ниже, после этого длинного и, вероятно, ненужного вступления пойдет история о цинике, сделавшем в музыке ставку на трезвомыслие, то есть вещь, прямо противоположную вдохновению.
Скотт Росс, как и Ниро Вульф, любил свои орхидеи больше работы: отправляясь на международный конкурс, он поклялся себе, что, если не займет на нем первое место, то станет садовником. Он выиграл конкурс – и еще пятнадцать лет после его победы первое место на конкурсе не присуждалось, так как Скотт Росс задал своей победой слишком высокую планку.
О нем ходил слух, что он не репетирует и не утруждает себя ежедневной практикой: этот слух распустил он сам и довольно долго его поддерживал, пользуясь античным фокусом, – он упражнялся по ночам, спал утром, днем же, как ни в чем ни бывало, отправлялся преподавать, а вечером – играл концерты; или же, если не было концертов – возвращался к своим орхидеям. Вести такой образ жизни ему было несложно еще и потому, что он не переменял одежды на парадную ни в каких случаях – даже на сцену он выбирался, по замечанию одного из критиков, «одетый как безумный мотоциклист»; он мог играть в джинсах и свитере, мог – в пляжном облачении; но всегда на носу у него сидели круглые очки, придававшие ему сходство с Ленноном – сходство, к которому он относился с философским спокойствием – он был поклонником Брайана Ино, среди всего прочего. Тем, кто видел в его небрежении концертным дресс-кодом вызов, приходилось иметь дело с этим олимпийским спокойствием – спокойствием трезвомыслящего человека, разумеющего, что музыка – дело такое же обыденное, как и посещение пляжа.
Поскольку к клавесинной игре, в силу вышеупомянутых причин, трудно подобрать в достаточной степени разнообразные эпитеты, рано или поздно все упирается в метафорического дьявола: того самого, с которым, вероятно, общался Фауст и которого, в более общем контексте, привел Доменико Скарлатти, что, прослышав, как на городском празднике кто-то играет на клавесине, прорвался через толпу с восклицанием: «Это играет либо дьявол, либо Гендель!» Этого дьявола не стоит бояться, он – одна лишь риторическая фигура, пришедшая из тех времен, когда риторика входила в обязательный набор для изучения; и порядком пообносившаяся фигура, скажем прямо, так как сейчас уже риторики нет, а есть лишь тяга к краснобайству, в силу которой дьявол выскакивает там, где хочется сказать особенно крепкое словцо. По отношению к Россу фраза «дьявольское умение» говорилась не раз и не два: а что вы хотите, с другой стороны, когда нужно же что-то говорить о клавесинисте в превосходных степенях – но что? быстро играют все, точно – почти все; а дальше – перо зацепило – отошло – упал дампер. Все.
Росс был остр на язык, преподавал в старейшем университете Канады, был сколиотиком, вынужденным носить корсет, и возмущал критику чаще, чем хотелось бы критике: рано или поздно параллель с Гульдом должна была возникнуть, и она возникла. На этот счет Росс высказался определенно: «Насколько я могу судить, Гульд ничего не понимает в Бахе. У человека, избегающего публичных появлений, должно быть, очень серьезные проблемы». Такое высказывание пристало правоверному концертирующему баховскому адепту; однако в случае с циником Россом оно завершалось признанием, полностью девальвирующим наметившуюся правоверность: «Разучивать Голдберговские вариации я стал, когда бросил курить: поскольку пальцам нужно было какое-то занятие, мне показалось, что это лучше, чем вязать». Провокативное начало в его речах, впрочем, довольно трудно отделить от трезвомыслящего: здесь нужно помнить, что рассказ наш – о цинике, отстаивающем право своего инструмента на самостоятельное существование.
Под конец жизни, уже записав все клавирные опусы Рамо и Куперена, Росс, под патронажем Radio France, затеял труд, до тех пор казавшийся неподъемным, – а именно запись всех сонат Доменико Скарлатти; тут надо четко представлять себе масштаб – клавирное наследие Скарлатти-младшего во временном исчислении превышает бетховеновское в два раза; проще же будет сказать, что для клавишного инструмента никто в истории музыки не написал больше. Когда Росса спросили – для чего? – он спокойно ответил: ради славы. Меня запомнят как первого, кто сделал подобный труд.
И вот тут, кажется, за этой неразделимой смесью цинизма и трезвомыслия проступает, наконец, правда о том, кто придумал про себя столько небылиц: Скотт Росс хотел славы. Он мыслил себя рабочим человеком. Он прошел искус смирения, заключенного в его инструменте, и нашел, что и он, и инструмент достойны большего.
Поклонники Росса – а у него их была целая когорта, разъезжавших вслед за ним из города в город и из страны в страну в точности так, как иные катаются по миру за своими любимыми поп-группами, – так вот, эти поклонники любили рассуждать о некоем «пульсе», делающем игру Росса неповторимой. Сам Росс, напротив, предпочитал объяснять свой подход к исполнительству словом «точность»: правильные ноты в правильных местах, that is. Отличие же клавесиниста от пианиста он видел во вкусе: там, говорил он, где у пианиста сотня выразительных средств, клавесинист – особенно в простых пьесах – остается наедине с клавишей, прочно привязанной к плектру: перо зацепило струну – отпустило – упал дампер. И здесь, говорил он, у клавесиниста есть только одно преимущество – это принудительно развитый вкус: вкус к точности, если суммировать два этих рассуждения. Тем не менее, будучи спрошенным о пресловутом «пульсе», он однажды согласился: да, пульс… мой пульс – это элемент случайности, моментальное наитие, нечто, неподконтрольное точности.
Тут, в этой диалектике точности и случая, нет связующего элемента, которым обычно принято объяснять цельность исполнения, качающегося между двух противоположных полюсов. Объяснение это довольно заезженное и лукавое: оно непременно вводит категорию вдохновения, эту всепримиряющую и все уравнивающую своею мистической умонепостигаемостью отмычку для ленивых музыковедов. Скотт Росс раздал много интервью за свою недлинную жизнь: но слова «вдохновение» он в них по большей части избегал. Потому что в его случае оно лишнее. Его игра познается без введения ничего не объясняющих универсалий, она вся – хладнокровный расчет трезвомыслящего человека, понимающего, в каких тесных рамках обретается его свобода. Скотт Росс не был игроком – ведь он играл на инструменте, подчиняющемся совсем небольшому набору базовых правил, среди которых заскучал бы и ребенок.
Его студенты жаловались, что он не дает им ни пяди свободы, требуя, чтобы они играли так, как он им объяснил и показал. На это Росс отвечал - вы сперва научитесь играть так, как я, а уж потом меня превосходите. И добавлял ехидно: по крайней мере, я – успешный человек. А, стало быть, вы, выучившись играть так, как я, тоже будете успешными. По окончании же обучения больше он не желал встречаться с бывшими своими учениками – мне не нужны пожизненные ученики, утверждал он, я их выпустил, и пусть теперь они самовыражаются. Трезвомыслящий циник Скотт Росс не любил самовыражающихся людей.
Теперь, вероятно, по законам жанра необходимо взять и одним парадоксальным ходом разбить всю построенную выше схему: для этого достаточно сказать, что секрет своей уникальности Скотт Росс не передал никому и унес в могилу, и бла-бла-бла. Фокус, однако, в том, что, слушая его игру, понимаешь, что в ней нет секрета: она вся – диалектика расчета и случайности, и, чуть подольше прислушавшись к ней, можно даже уловить закономерность в случайностях и в порядке их появления. И вот это-то делает – после Росса – почти невозможным прослушивание кого-либо другого, исполняющего то, что сыграл он; во всяком случае, до тех пор, пока его игра не будет выброшена из головы целиком и полностью. Потому что трезвомыслие и расчет, возведенные в принцип, дают в сумме ясность, ту почти бесчеловечную ясность, в которой навсегда отказано человеческому, слишком человеческому роялю.
Смысл этого урока очень простой: клавесин, со всей его неподатливостью, предсказуемостью и точно рассчитанными параметрами звука и звукоизвлечения – есть воплощенная математическая модель для сборки музыки; на нем не изольешь душу и не покажешь на трех вступительных аккордах, кто ты, чего ты стоишь и насколько ты уникален. Он не мыслит пассажами и частями: цена его деления – целая композиция; только по завершении ее ты сможешь, наконец, отдать себе отчет, что гармония – в том ее, пифагорейском значении, – действительно наука; наука, дающая ошеломляющие результаты. Перо зацепило струну – отошло – упал дампер. Никакой мистики; никакого изобилия различных условий на входе. Так же элегантно и просто выглядит большинство наиболее общих теорем.
Скотт Росс умер 13 июня 1989 года в возрасте 38 лет. В доме его в Монпелье нашлись приборы для вязания, компьютер с полным каталогом орхидей, сами орхидеи, а также следы его увлечения минералогией и вулканологией. Разумеется, инструменты. Клавесины. Не было там только одного: рояля.
Трезвомыслящий циник Скотт Росс не желал помещать у себя в доме рояль из опасения, что тот поглотит все его время.
мда, сложные осчусчения. Написано так, что доходит хорошо, и тем более уродливо выглядит от этого герой, который словно вылез из романа Набокова. Метаромана про мономана, с вашего позволения. Хочу ли я его после этого слушать? Трудно сказать. Если только из естествоиспытательского любопытства.
мда, сложные осчусчения. Написано так, что доходит хорошо, и тем более уродливо выглядит от этого герой, который словно вылез из романа Набокова. Метаромана про мономана, с вашего позволения. Хочу ли я его после этого слушать? Трудно сказать. Если только из естествоиспытательского любопытства.
Мне кажется, Вы не правы. Это очень хорошо и соблазнительно написано.
очень хорошо - не спорю. Что до соблазнительности (если мы имеем в виду соблазн окунуться, такскать, в описываемое явление), то это дело вкуса (прошу прощения за банальность).
Клавесин - дерьмо, теперь мне это стало ясно как Божий день. Но не дает заснуть вопрос: клавирную онтологию Скарлатти то надо было исполнять? И если да, то на чем, на рояле?
Клавесин - дерьмо, теперь мне это стало ясно как Божий день. Но не дает заснуть вопрос: клавирную онтологию Скарлатти то надо было исполнять? И если да, то на чем, на рояле?
Вы ограничиваетесь частностями. Студенты, писавшие в 1968-м "L’art, c’est de la merde" на стенах парижских университетов, были радикальнее Вас.
Впрочем, Густав Леонхардт (который, если широко посмотреть на вещи, тоже дерьмо) оправдывал клавесин (он тоже, насколько я знаю, не имел рояля и не любил его) тем, что исполнитель, так сказать, чувствует струну и потому играет теплее, что ли. (Цитату готов найти.) Но это, наверное, к делу не относится.
Впрочем, Густав Леонхардт (который, если широко посмотреть на вещи, тоже дерьмо)
Ну вы ребята даете! Даже стыдно читать такое
Росс--это, конечно, не Гульд. Да возьмите Глена Вильсона. Я вполне нормально слушаю после Росса этого клавесиниста. Случай такой же частный, как, в принципе, и с пианистами. Только разницу между вторыми почувствовать гораздо (!) легче.
мда, сложные осчусчения. Написано так, что доходит хорошо, и тем более уродливо выглядит от этого герой, который словно вылез из романа Набокова. Метаромана про мономана, с вашего позволения. Хочу ли я его после этого слушать? Трудно сказать. Если только из естествоиспытательского любопытства.
Ну вот. А мне он наоборот понравился по описанию, думаю вот, не разбавить ли своих Moroney и Gilbert'а этим господином
Ну вот. А мне он наоборот понравился по описанию, думаю вот, не разбавить ли своих Moroney и Gilbert'а этим господином
Ну, разбавить - так отчего бы и не разбавить, если понравился А мне вот каждый, такскать, штрих в его портрете - против шерсти. Орхидеи эти ещё до кучи
Простите, если обидел; должен заявить о своей невиновности: я чрезвычайно уважаю и люблю Леонхардта (Скотта Росса я, увы, то ли не слышал, то ли не запомнил); просто мне показалось, что заявление моего адресата относительно, мягко говоря, несущественной значимости клавесина требует, так сказать, доведения до абсурда для акцентирования его по меньшей мере странного звучания.
Приставы незаконно списали все деньги с карты или наложили арест на имущество: как быстро снять ограничения?
Вопрос читателя: «Уважаемая редакция! Я нахожусь в шоковом состоянии и не знаю, куда...
Статья 228 часть 2: как получить условный срок и избежать тюрьмы
Вопрос в редакцию
«Здравствуйте. Пишу в отчаянии, надеясь на честный ответ. Моего брата задержали с наркотиками, вменили часть 2...
Скотт Росс
Ответить с цитированием
Сообщение от pochetta
Социальные закладки