Лучано Паваротти. Два интервью (из архива).

[femmina]

/Из моего архива. Интервью 1./


Пожизненный тенор Лучано Паваротти
«Советская культура», октябрь 1989 г.
«Звезды» мировой оперы
По материалам итальянского еженедельника «Эуропео» подготовила Л. Филатова

Девятнадцатое февраля 1989 года, Болонья, городской театр – Театро Комунале. Идет «Бал-маскарад». Знаменитый финал: Ричард умирает в объятиях Амелии. Кажется и публика умирает вместе с ним, исходит аплодисментами, криками, водопадом цветов. Лучано Паваротти кланяется, сжимает руки, весь подается вперед, к благодарному партеру. В эти минуты он похож на папу римского, он кажется великим и смиренным перед этим людским океаном. Лучано Паваротти, певец-легенда, может быть, единственная в своем роде. И может быть, последняя.

Артистическая уборная. «Входите, входите, какая радость, что вы пришли»... «Легенда» утопает в желтых подушках просторной софы. Недавно он сбросил 37 кг. Похудел. Смуглое лицо вытянулось, глаза стали больше, даже борода, кажется. поредела. Легонько подпрыгивает на подушках: «Правда, как воробышек, а? Да или нет?» Нет. Вспоминаю, что он все время упорно отказывался петь Отелло. А ведь именно он мог быть самым замечательным, самым правдоподобным мавром изо всех когда-либо существовавших. В гримуборную продолжается паломничество: друзья, старые и новые, тенор Раймонди, актриса Валерия Мориконе. Входит мать, маленькая, круглая, живая. «Мамочка, скажи, я у тебя молодец?» Встает, обнимает маму, источает немыслимое тепло. Кажется, его огромная слава привязывает к этой земле, не дает потеряться, улететь, исчезнуть.

Нет, это не артистическая уборная Лучано Паваротти, это свой маленький мир, вместивший весь его родной город – Модену. Это его земля, его правда.

- Маестро, успех поистине головокружительный! Всеобщий восторг! А правда ли, будто вы сказали однажды, что если бы вам пришлось выбрать одну-единственную партию – и петь ее всю жизнь до конца дней - вы выбрали бы Ричарда из «Бала-маскарада»?
- Да, потому что в итальянской музыке нет ничего более прекрасного, чем дуэт из этой оперы. В «Бал-маскараде» есть все: жизнь, любовь и даже смерть – здесь же, на сцене. Запомните: именно смерть делает оперу незабываемым произведением.

- Словом, можно сказать, что именно «Бал-маскарад» Верди самая любимая опера Паваротти?
- Психологически я очень близок к герою из «Любовного напитка». Неморино немного комичен и немного патетичен, - такое в жизни бывает часто. Этот деревенский парень совсем не глуп. И это тоже встречается на каждом шагу. Ну вот, могут сказать, будто Паваротти думает, что и сам похож на этого героя
.
- Значит, Рудольфа из «Богемы» вы отвергаете, а ведь именно в этой опере вы пели чаще всего...
- Как это отвергаю Рудольфа? Он такой же, как я, он романтик, он простой человек. И вообще «Богема» была моей «первой любовью». Я дебютировал в этой партии в театре Реджо Эмилия, дирижировал Молинари Праделли... И на сцене «Ла Скала» я выступил именно в этой опере. С тех пор она у меня в крови.. Увидите, ее вывезут на Луну, ее будут петь перед марсианами, естественно, переодевшись в их одежды. Она бессмертна и она останется всегда: романтическая любовь во все времена одинакова, она не меняется.

- А вот вы меняетесь. Так по крайней мере говорят критики... Потерял ли что-нибудь голос Паваротти за последние годы?
- Ох уж эти критики... Конечно, с годами голос меняется, - это естественный процесс. Но это вовсе не значит, что голос должен что-то потерять. Более того. Послушайте, что я вам скажу: сегодня мой голос стал богаче красками, что ли - раньше их было меньше. В моем репертуаре сегодня многие оперы – от «Сомнамбулы» до «Аиды» и «Турандот». Вам это кажется мало? Может быть, моему горлу теперь не под силу самые высокие ноты, но ведь сегодня считают, что они вообще неуместны, и я с этим согласен.

- Вы намекаете на то верхнее «до», которое великий критик Челетти называет предсметртным криком умирающего под ножом каплуна?
- Челетти лишь повторил остроумную шутку Россини. Когда я говорю о сверхвысоких нотах, то имею в виду ре-бемоль – эту ноту приходится держать в «Пуританах». Здесь певец буквально балансирует на острие ножа. Что же до верхнего «до», то мне приходилось брать эту ноту.
В «Ковент-Гардене» в 1966 году в опере «Дочь полка» я взял ее девять раз. После этого передо мною открылись двери оперных театров Америки. Потому что до меня ни одному современному тенору не удавалось это сделать.

- Стало быть, вы вообще самый лучший тенор в мире?
- Ну что вы! Можно быть хорошим тенором, и не уметь брать верхние ноты. Вот вам пример – Карузо. Хотя, по правде говоря, с течением времени он научился этому. Умение брать высокие ноты абсолютно не зависит от дарования певца, это дело техники. Когда мне нужно брать высокую ноту, у меня это получается автоматически, я об этом даже не думаю.

- Какой бы совет вы дали молодому начинающему тенору?
- Я бы сказал: пой в «Риголетто» и в «Сомнамбуле». Это должно стать главным делом твоей жизни. Ни «Отелло». Ни «Зигфрид» не покажут, чего ты стоишь на самом деле.

- Маэстро, а какую музыку вы предпочитаете?
- Думаю, что моему горлу больше всего нравится Доницетти, - ведь природа одарила меня лирическим голосом, подходящим для бельканто.

- И вы никогда не заставите себя исполнить такую драматическую и «варварскую» партию, как «Отелло»?
- Да, я всегда говорил, что «Отелло» - не моя роль, что я никогда не буду петь эту партию. Однако теперь я, кажется, начинаю сдаваться.

- Говорят, что вы решили сдаться, только чтобы досадить Плачидо Доминго.
- Если я когда-нибудь спою «Отелло», то досажу этим только самому себе. Поверьте мне.

- Однако Плачидо остается для вас ненавистным существом?
- Так уж и ненавистным? Все это – явное преувеличение. Я думаю, что Плачидо – великий тенор, но мы с ним слишком разные. Хотите, я вам расскажу забавную историю. У меня есть друг, мясник. Так вот, несколько лет назад я и Доминго – мы оба пели в «Тоске». Мой друг выпустил в продажу бифштексы, которые назвал так: «бифштекс Паваротти», «бифштекс Доминго». Я купил «бифштекс Доминго». На следующий день пришел к мяснику и сказал: «Бифштекс Доминго очень хорош». А он в ответ: «Бифштекс Паваротти тоже хорош, но больше по размеру».

- Когда тенор разговаривает, голос становится иным?
- Конечно. Ведь, когда говоришь, высокие ноты не используешь. Если дома звонит телефон и беру трубку я, то меня обычно просят: «простите, ваш муж дома?» У Стефано в «обычной жизни» голос был хрипловатый, а Дель Монако кадахтал, как курица.

- Кстати о курицах. Говорят, что вы совсем не едите куриное мясо и что вы придерживаетесь какой-то жесточайшей диеты и потеряли уже 37 кг. Что вы не только знамениты, но теперь стали еще и красивым.
- Красивым? Не знаю. А худею ради искусства. Иначе как бы я смог исполнить партию изящного Вертера, не вызывая хохота у всего света? Что же до диеты, то страдаю не оттого, что не ем курятины. Мое любимое вино ламбруско, которое производят в моей родной Модене, сейчас мне категорически заказано.

- Модена помогла вам стать певцом?
- Да, этот город погружен в туманы, от которых голос становится мягким. А вот ламбруско помогает быть неизменно веселым. У меня часто спрашивают, почему я пою? Потому что не могу иначе. Мой отец тоже пел. У него тоже был волшебный голос, раз в сто лучше моего. Но перед карьерой певца он испытывал страх. То же самое я могу сказать о моем парикмахере, о соседском пекаре, у них тоже были прекрасные голоса. Но если у тебя нет железных нервов, певцом никогда не станешь.

- Маэстро, что значит для вам петь в опере?
- Могу сказать, что опера походит на лошадиные скачки с препятствиями. Дистанция одинакова для всех, но всегда находится тот, кто пройдет ее первым. Вот почему мне нравится ездить верхом.

- Вам нужна не лошадь, а динозавр.
- Смейтесь, смейтесь. Знаете, сколько оперному певцу нужно умения, если он толстый! Ведь он должен забыть о полноте и заставить других это сделать! Должен стать легким и воздушным, как перышко. Я такой легкости добился, потому что много лет занимался спортом. В свое время подавал большие надежды, когда играл полусреднего в футбольной команде «Лепанто». Спорт – это фортуна. Именно поэтому я строю сейчас стадион в моем родном городе Модене. А вокруг него будет большой спортивный центр. Здесь будут проходить конные соревнования, а также устраиваться разные культурные мероприятия. Я назову комплекс своим именем. Думаю, что эта моя мечта будет реализована в 1992 году.

- Вам помогут в этом ваши огромные заработки. Мэр бразильского города Сан-Пауло клянется, что отказался от вашего концерта, потому что он «стоил» 400 тысяч долларов.
- У мэра Сан-Пауло, наверное, был солнечный удар. Я буду петь в этом городе, и уж, конечно, не за такие огромные деньги.
Поговаривают, что никто не получает столько, сколько я? Могу ответить на это, что никто так, как я, и не рискует. А вот тот, кто меня нанимает, не подвергается никакому риску. Мой ближайший концерт будет в Лондоне, и на него уже продано 12,5 тысяч билетов.

- Вы также исполняете песни. И это расценивается как уступка доходному миру эстрадной песни.
- Музыка для меня едина, я не делю ее на легкую и на тяжелую. И поэтому специально для Карузо была написана песня «Лолита», для Джильи – «Мама», для Скипы – «Жить». Почему же когда песня «Карузо», которую написал современный композитор Далла, расценивается как «уступка» миру бизнеса? Это прекрасный мотив, шедевр, и я рад, что исполнил его.

- Поскольку эстрадные песни вызывают у вас такой энтузиазм, может быть, есть певец или певица, с кем бы вы хотели бы петь вместе?
- Это большой секрет, но вам я его открою. Мне бы хотелось спеть с Миной. Она мне очень нравится. Я ею просто восхищаюсь.

- Маэстро, какой день был для вас самым счастливым?
- 12 октября 1980 года. В этот день я, наряженный в костюм Христофора Колумба, ехал на лошади по нью-йоркской Пятой авеню. В тот день Америка отмечала годовщину открытия своего континента, и я возглавлял праздничную процессию. А Картер шел сзади меня, да еще пешком. А потом еще помню дни и ночи счастливой любви.

- Любовь. Говорят, что, когда вы видите новую женщину, не важно, старую или молодую, то сразу зажигаетесь.
- Я вырос среди женщин. Меня окружали мать, бабушки, тетки. Я впитал в себя воздух, напоенный женским обаянием. Может быть, отсюда и моя лиричность, мягкость...

- Кто, по вашему мнению, самый великий тенор нашего века?
- Карузо, в этом нет никакого сомнения.

- А кто самый любимый?
- Для меня – Скипа. Я ему многим обязан. В голосе у него не было ничего необыкновенного, но его музыкальностть все искупала. Диски Тито Скипы были для меня чем-то вроде Библии.

- А кого вы назовете наследницей Каллас?
- О господи, если я это делаю, то обижу многих. Сатерленд, Кабалье, наша Мирелла Френи – это все прекрасные певицы. Но у Каллас нет наследницы. Ни в Италии, ни где бы то ни было. Мария Каллас – это было нечто неповторимое. И все, кто пытались ей подражать, плохо кончили.

- Мирелла Френи... Вы выросли вместе. Многие гды она является оперной дивой.
- Мирелла многого добилась сама, холила и лелеяла свой голос. Эта удивительная женщина добилась огромного успеха.

- Когда человек становится мифом, легендой, что надо сделать, чтобы не потерять себя?
- Миф, легенда – это идиотизм, говорил Моцарт. Что же касается меня, то успех позволил мне чувствовать себя свободнее, раскованнее. Когда стоишь перед зрительным залом, то единственное, что тебя занимает, - как донести до людей величие музыки, которую должен исполнить. Хотя иногда удается сделать несто большее.

- Что же именно?
- Может быть, вам это покажется слишком амбициозным, но даже самый прекрасный музыкальный отрывок нельзя рассматривать, как нечто законченное. Если ты исполнил его хорошо, ты становишься как бы частью этой музыки, частичкой самого композитора, ее создавшего. Но это не все. Такие певцы, как, например, Каллас, как Гобби, прибавляли к произведениям, которые они исполняли, нечто такое, что даже сам автор не мог прибавить.

- Вы сказали, что в Америке музыкант может раскрыться лучше всего.
- Мы, итальянцы, очень отстали в музыкальном образовании. И потом в Америке тот, кто поет, должен сам доказать свое умение. А у нас все зависит от расположения начальства.

- Кому из двух известнейших дирижеров вы отдаете предпочтение – Мути или Аббадо?
- Невозможно выбирать между двумя гигантами, Напомню вам фразу, которую любят повторять критики: «Есть два вида дирижеров: один- это Караян, а другой – все остальные».

- Челетти говорил о вас, что вы – наследник Джильи и что после Паваротти настоящих теноров не будет.
- Челетти не был критиком, он был учителем и был излишне строг. Что до меня, я не теряю надежды. Я организовал конкурс молодых певцов, который пройдет в Филадельфии. Думаю, что мы сможем открыть на нем новые голоса, новые таланты.

[Dmtr]

Спасибо большущее!!!! )))))

а где второе интервью?

[femmina]

/Из моего архива/ Л. Паваротти – Интервью 2.

Газета «Советская культура» 21 июля 1990 года
«Звезды» мировой оперы

Лучано Паваротти: «Есть у меня неисполнимая мечта...»
Публикацию подготовил И. Щеголев.


«Что за тон, - простонал в 1837 году Джоаккино Россини, когда отличавшийся необычайно крепким телосложением тенор Жильбер Дюпре пропел ему верхнее до. Это было не обычное «светлое» до, а мощное «до из груди». При этом воздух в помещении вибрировал с такой силой, что, говорят, великий композитор даже испугался за свои драгоценные бокалы из венецианского стекла, задрожавшие на полке.

Дюпре стал образцом для современных теноров, с тех пор открытие подобного голоса приравнивается в мире музыки к чуду. В 1972 году такой голос услышал Герберт фон Караян, его находку звали Лучано Паваротти.

Карьера Паваротти была предрешена уже в 1961 году, когда он в 25 лет стал победителем на престижном международном конкурсе. Через два год перед самым выступлением в лондонском «Ковент-Гарден» заболевает ведущий тенор 50-х годов Джузеппе Ди Стефано – вместо него предлагают спеть Лучано. Тогда-то и начался для Паваротти великий взлет.
В нью-йоркском Сентрал-парк его выступление собирает двести тысяч зрителей. Более двухсот миллионов китайцев смотрят его концерт по телевизору. Крупнейшие американские журналы «Таймс» и «Ньюсуик» помещают на обложке его портреты и сопровождают их статьями, каких до него удостаивались лишь самые знаменитые кинозвезды и спортсмены. Когда в марте этого года он после долгого отсутствия вернулся в лондонский «Ковент-Гарден», чтобы петь в опере Доницетти «Любовный напиток», его поклонникам пришлось платить до 100 долларов за удовольствие послушать своего кумира. Вечер закончился овациями. Чуть раньше он первым из оперных певцов удостоился пожать руку своему «двойнику» в музее восковых фигур мадам Тюссо. Единственное различие между двумя Паваротти: восковой – значительно больше в объеме, поскольку настоящий после последующей диеты похудел на 80 фунтов.

Знаком Л. Паваротти и советским любителям музыки – последние его гастроли в нашу страну состоялись в мае этого года. Впервые он выступал в Москве в 1964 году еще с качестве стажера «Ла Скала», а спустя десять лет – уже как ведущий солист этой труппы. В последний раз он, кстати, сообщил о своем намерении петь в 1992 году в спектакле Большого театра «Бал-маскарад».

В интервью, опубликованном в западногерманском журнале «Штерн», певец делится секретами своего мастерства, рассказывает об искусстве пения и, конечно же, о себе. Интервью публикуется с незначительными сокращениями.



- Господин Паваротти, почему поднимают так много шума вокруг «верхнего до»?
- Это – магическая нота, абсолютный теноровый тон, который...
- ...ценится на вес золота.
- Это очень редкий тон. Как часто вам приходилось слышать его в опере? У Карузо не было до. Джильи брал его с трудом.
- Что же он пел в арии Фауста в опере Гуно? А в «Фаворитке» Доницетти?
- Оба раза он брал до, но так называемым смешанным голосом, не грудным. Это не было «до из груди».
- Поясните, пожалуйста, нам, дилетантам.
- «До ди петто», грудное до, достигается полным колебанием голосовых связок, к другому – примешивается светлый звук «из головы». Только первый до – настоящий теноровый «трубный» тон. Не следует, впрочем, придавать ему слишком много значения. Карузо и без него был вне конкуренции.
- Вам хорошо об этом говорить. В 1971 году в «Метрополитен-опера» в одной-единственной арии из «Дочери полка» вы семь раз блистали своим до.
- Пардон, девять.
- Как вы себя чувствуете, когда берете его?
- Как прыгун под планкой, установленной на высоте мирового рекорда. Напряжены все нервы до единого. Испытываешь волнение и счастье. Но и страх тоже... Я почти теряю сознание. Это какое-то животное чувство.
- А аплодисменты затем...
- ... это кислород, который я вдыхаю. До – это как великолепный гол в футболе. Но еще не вся игра.
- При исполнении до голосовые связки совершают свыше 1000 колебаний в секунду. По словам дирижера Артуро Тосканини, это наносит мозгу теноров непоправимый...
- ... Вы наверное знакомы с психоаналитическими исследованиями о мании величия и себялюбия всех маэстро.
- Один-ноль в вашу пользу. Но откуда берутся те странные привычки, которые приписывают тенорам. Говорят, что перед выходом на сцену вы всегда ищете кривой гвоздь.
- Старый предрассудок. Да и искать-то не приходится: в каждом костюме у меня есть по такому гвоздю. А еще я жду, чтобы кто-нибудь в театре сказал: «Ин бокка аль лупо».(In bocca al lupo!)
- «В пасть к волку». Что это означает?
- Путь на сцену – это как путь в волчью пасть. Тогда я отвечаю, что убью волка. За несколько секунд до выхода на сцену я дрожу от страха, и только после взгляда в эту пасть ко мне возвращается самообладание, хотя – я знаю, что на некоторых спектаклях все время хожу по канату. Постановки не так легко «приходят в себя» после срывов.
- А в какой роли требуется совершить сальто-мортале?
- Артуро в опере Винченцо Беллини «Пуритане». В ней постоянно поешь «пассаджо», то есть находишься в «переходном состоянии», когда нужно все время переключаться в самом верху – как в автомобиле с третьей скорости на четвертую. На третьей скорости никогда нельзя превышать обороты. Это очень трудно, особенно если хочешь петь меццо-воче – мягко и тихо. И сразу в первой же арии нужно петь ре-бемоль над верхним до, а в последнем акте - фа над до.
- На пол-октавы выше до!
- Этого, конечно, не сделаешь «из груди» - приходится петь «из головы». За такую рискованную роль певцы берутся не так уж часто в своей жизни.
- Когда же вы пошли на такоей риск?
- В 1976 году в «Метрополитен-опера». На пластинках, конечно, тоже. Но хочу сказать еще раз: верхние ноты – это не главное.
- А что же?
- Прежде всего звучание и тембр. Великих певцов услышишь среди тысячи. Определяющее музыкальное качество – фразировка, элеганность и красноречивость исполнения.
- Как вам живется с таким голосом? Является ли он для вас чужим, мешающим, своевольным существом в глотке, от которого нельзя отделаться, - своего рода сиамским близнецом?
- Я воспринимаю это иначе. Конечно, я не могу не обращать внимания на свой голос. Я действительно воспринимаю его как божий дар, хранителем которого я являюсь. С каким удовольствием я побегал бы под дождем или позанимался спортом, но мне приходится следить за голосом.
- Когда вы утром просыпаетесь, спрашивает Паваротти у вас в глотке: ты здесь?
- Для этого я с утра слишком сонный. Позже, когда я начинаю заниматься, когда я его разогреваю.
- И как бережет хранитель этот божий дар?
- Ежедневная тренировка голоса – и как можно больше покоя. Нет ничего хуже для голоса, чем речь – и ничего лучше, чем сон. И никогда, никогда нельзя петь не свои партии.
- Если молодой певец, лирический тенор, поет партии тенора драматического, то он рискует своим голосом?
- Рискует? Он его разрушает. Исполнив 3-4 раза одну-единственную партию, можно на месяц лишиться возможности петь. А если продолжать так и дальше, то через 2-3 года вместо серебра у вас в глотке будет наждачная бумага.
- Значит, нужно уметь не только брать до, но и говорить: «Нет!»
- Безусловно. В 1964 году я встретил Джузеппе Ди Стефано в Сан-Ремо, где он пел в «Андре Шенье», а я – в «Риголетто». Он был моим идолом, я же был ему незнаком. После моей арии во втором акте он подошел ко мне за сценой: «У вас красивый голос. Какие у вас дальнейшие планы?» - «Петь в «Тоске» в Брюсселе». – «Что, в «Тоске»? Упаси вас Бог, молодой человек, это опера, которая стоила мне голоса». Я возразил: «Вы не потеряли голоса». Его ответ: «Но контроль над ним».
- Как вы отнеслись к этому уроку?
- Я пошел в гостиницу, подумал, а на следующее утро позвонил в Брюссель и отказался. Только в 1976 году я спел в «Тоске».
- Какие роли больше всего подходят вашему голосу?
- У меня – классический голос для музыки между барокко и ранней романтикой. Для Россини, Моцарта, Беллини, Доницетти и раннего Верди.
- Вы также поете позднего Верди, Пуччини, Масканьи...
- Я люблю Верди, люблю Пуччини, люблю Масканьи и Леонкавалло. Но мой голос любит Доницетти и Беллини. Верди требует много силы, акцентов, элегантности и пыла. У Пуччини и других приходится даже при «пассаджо» петь против всего оркестра.
- То есть на третьей скорости на всю катушку?
- А поскольку оркестры становятся все больше, а дирижеры – все громче, нам делается все тяжелее... Это плохо сказывается на голосе, отнимая у него звучание, теплоту.
- Ваш дебют состоялся в 1961 году. Многие теноры в наше время изнашиваются за несколько лет. Кто же позаботился о вас?
- У меня был хороший учитель Арриджо Пола, который сам был тенором. Я не торопился и до семидесятых годов исполнял романтические роли молодых любовников.
- А что у вас осталось про запас?
- Отелло. Его я буду петь в будущем году у Георга Солти.
- Отелло считается самой трудной итальянской теноровой партией. Вы не боитесь?
- Я до смерти боюсь. Я знаю, что мой голос не отвечает всем требованиям партитуры. Я не могу петь, как Пласидо, который, по моему мнению был и остается величайшим певцом и исполнителем Отелло. За последние сто лет.
- Пласидо Доминго будет рад услышать это от своего соперника.
- Никакие мы не соперники, Это все выдумки газетчиков.
- Судя по всему, вы основательно изучили его интерпретацию роли. Вы слушаете других, чтобы учиться?
- Ну, конечно. Мой отец, у которого и сегодня такой красивый голос, что мне просто страшно, после моего дебюта сказал, что Джильи был лучше, а после второй роли, что Пертиле был лучше, а после третьей, что Тито Скипа был лучше. Их записи я знаю назубок. Пола, мой учитель, как-то сказал: «Даже самый слабый певец, может научить тебя, как лучше спеть какую-нибудь одну фразу».
- А если самый сильный что-то исполняет безукоризненно? Как тогда, пытаться повторить?
- Нет-нет. Имитировать нельзя. Каждый голос неповторим, каждый подчиняется собственным законам. Нет, великие показывают, как можно это сделать, как справиться с трудным пассажем. Но как мне спеть Манрико в «Трубудуре», я не могу научиться ни у Марио Дель Монако, ни у Корелли: у них были не лирические голоса.
- А у кого вы этому научились?
- У Юхана Бьерлинга. У этого шведа можно научиться, как лирический тенор может петь драматические партии. Не большим объемом, не «темным» тоном. По-настоящему собранный, «светлый» тон слышно гораздо лучше, чем «темный». Он и звучит красивее, и отвечает подлинному идеалу бельканто, который вновь ожил с появлением Марии Каллас.
- Когда вы как певец, не как слушатель впервые ощутили власть пения над людьми?
- Достаточно поздно, в 1973 году, когда в первый раз исполнил речитатив. Тогда я заметил, что публика реагировала только на меня. Но меня тронули не аплодисменты, а тишина, сосредоточенность, благоговение, которые я смог вызвать.
- А что чувствуешь, когда 19 тысяч слушателей в «Мэдисон скуэр гарден» ликуют и истошно кричат?
- Это прекрасно, когда люди кого-то любят. А они любят тебя только в том случае, если ты их тоже любишь.
- В американских газетах вас упрекают в том, что вы якобы стали артистом развлекательного жанра, «мега-звездой» некоей «мыльной оперы» под названием «Великий Паваротти». Насколько серъезно вы к этому относитесь?
- Я серъезно отношусь к критике, очень серъезно, даже к критике журналистов, которые любят выступать в роли убийц знаменитостей. Однако упрек в «развлекательности» просто смешон. Тот, кто так говорит, должно быть, слеп и глух. Конечно, певец – всегда «артист развлекательного жанра».
- Эти критики считают, что «звезды» становятся важнее музыки, что музыка потребляется как какой-то коктейль и потому меняется.
- Неужели по телевидению я пою хуже, чем в «Метрополитен-опера» или «Карнеги-холле»? Неужели хороших зрителей можно встретить только в оперном театре или на концерте?
- Джезеппе Ди Стефано сказал, что публике нельзя рекламировать певца как кока-колу. Однако когда вы даете концерт в «Сентрал-парке», то реклама активно ведется.
- Знаете, что я вам скажу. Когда вы даете концерт в «Мэдисон скуэр гардене» и все билеты проданы, то это возможно, лишь если до того вы двадцать лет пели и завоевали симпатии публики. Как вы думаете, можно ли добиться рекламой, чтобы люди снова пришли, если их ожидания не оправдываются? В нашей профессии рекламой многого не достигнешь – с ее помощью голоса не создать.
- А если однажды появится несоответствие между умением и славой?
- Люди очень быстро это заметят. Но и себе самому все время нужно доказывать, на что ты способен. Когда я впервые давал по телевидению концерт, который транслировался на всю территорию США, я знал, что должен что-то доказать десяткам миллионов зрителей.
Я был почти парализован страхом. Только певец, достигнувший вершины, знает, какие ловушки ему грозят.
- Вы уже срывались когда-нибудь?
- О да, несколько лет назад у меня были проблемы с голосом. В Милане меня освистали после «Лючии ди Ламмермур». Тогда остается только одно. Отдыхать, работать, снова выйти на сцену - и спеть хорошо. Снова утвердиться. В этом и заключается ужасно прекрасное в нашей профессии.
- Стоило ли при вашем уровне выступать на жеребъевке чемпионата мира по футболу?
- Вы шутите? Я люблю футбол, раньше я с большим удовольствием играл в футбол, чем пел.
- Что вы считаете самой большой ошибкой в своей карьере?
- Я не попал в команды могущественных дирижеров – Аббадо, Мути, Карояна. Я был и остаюсь в изоляции. Правда, я работал с этими дирижерами, но я не был с ними... как это сказать? Мы говорим об ошибках? Ну если это ошибка... я был с ними не очень обходителен, недостаточно обходителен.
- Один врач, лечащий певцов, сказал, что почти все его пациенты любят поесть. К вам это относится?
- Посмотрите на меня. Некоторые музыканты испытывают необходимость поесть после представления: на нем они полностью выкладываются, а нервное напряжение не спадает и после окончания спектакля. У меня подобная потребность возникает еще чаще, хотя и не всегда. Здесь я не знаю меры.
- Вы дали толчок целому соревновани., нашел ли Лучано Паваротти своего преемника?
- В настоящий момент я не вижу никого, кто смог бы занять место Пласидо, или Хосе Каррераса, или мое. Когда я начинал, то я видел впереди себя двадцать первоклассных теноров, кроме того, было двадцать очень хороших и пятьдесят хороших. А сегодня? Их нет. Нет и настоящего баритона для произведений Верди. Почему? Многие начинают петь слишком рано, поют слишком много и слишком большие партии.У дирижеров тоже нет времени для певцов. А для голоса требуется время.
- Остались ли у вас после трех десятилетий на сцене неосуществленные мечты?
- Да. Есть у меня неисполнимая мечта. Я убежден, что монозапись лучше передает голос певца. Если хотите основательно испортить мне вечер, пригласите меня и поставьте мои пластинки. Я прослушиваю их в студии очень критически, очень профессионально и иногда даже довожу продюссеров до безумия. Но я хотел бы, чтобы меня хотя бы раз, один только раз записали, как Карузо, моно, на старом аппарате, на воске. Чтобы звучать так, как звучит певец, который уже мертв. Вы ведь знаете: мертвый певец – это лучший певец.

[femmina]

/Из моего архива/

Паваротти советует дочерям легче относиться к жизни
Память о Дне Победы настояна у Лючано Паваротти на запахе. На запахе сыра пармезан.

Газета «Санди экспресс». Великобритания.


«... Наш дом был совсем близко от сырного хранилища, а с ним рядом размещалось командование немецкого гарнизона. В то утро, где-то в четыре, заполыхал пожар. Немцы подожгли хранилище и ушли. Мы все, кто был, бросились тушить огонь, спасать сыр. Помню до сих пор этот запах... А к вечеру появились американцы. Все жевали резинку. И еще в тот же день я увидел бананы. Впервые в жизни. Для меня это было словно нечто из космоса».

Паваротти скоро шестьдесят. Многие, в особенности критики, говорят, что он уже миновал пик своей карьеры. Певец это решительно отрицает. Ссылается на своего отца – тому 82, а до сих пор поет. На свадьбах в родной Модене. И еще постоянно провоцирует в матери вспышки жуткой ревности. «Они с ней все время дерутся. Как можно ревновать мужчину, которому за восемьдесят? Я совсем, наверное, не понимаю женского ума», - смеется Паваротти.

Сам он, между прочим, ухлестывает за молодками вовсю. Или так, по крайней мере, утверждают слухи. Адуа, жена Лючано, с которой он прожил 33 года, слухи отвергает: «Лючано не сбежит от меня с бабой. Вот если бы вы сказали, что он сбежит с тарелкой спагетти, я бы еще, наверное, вам поверила».

Едок Паваротти неутомимый, хотя вес его – под сто пятьдесят кило. С аппетитом своим он ничего не может поделать и, судя по всему, не хочет.

Но чрезмерный вес его все-таки угнетает. Когда он фотографируется для афиш или оперных программок, осветители стараются так расставить юпитеры, чтобы тенями убрать толщину. Каждая фотография должна получить одобрение самого певца, прежде чем быть растиражированной. Чаще всего Паваротти изображен на снимке так, чтобы мог быть виден только его торс и голова, и тогда возникает иллюзия мускулистого и красивого мужчины.

С женщинами он бесконечено и отменно вежлив и обходителен. Поклонниц у него миллионы. Но сам он считает, что место женщины на кухне. Когда должен был родиться их первый ребенок, он очень надеялся, что будет сын. «Мужчины более счастливы в жизни, чем женщины. Во-первых – потому, что мужчинам не приходится рожать, хотя, если посмотреть на меня, можно подумать и другое. У мужчин привилегии в жизни. Женщины больше работают. У них больше ответственности. Сегодня они хотят быть вровень с мужчинами, но, стремясь к этому, своей работой просто убивают себя. Своим дочерям я говорю, чтобы к жизни они относились легче. Они так и делают».

У самого Паваротти огромная ответственность – быть одним из величайших теноров мира. Он до сих пор, после стольких лет оперной и концертной карьеры, подчас боится выходить на сцену. «Иногда на меня находит отчаяние. Я кричу: «Мама!» Правда, правда, не шучу. Но как только я на сцене, что-то случается. Страх пропадает».

Критиков, как можно понять, Паваротти не переносит. По его убеждению, миллионы его поклонников повсюду в мире и в грош не ставит то, что пишут критики. Кому верить – овациям, гремящим на его спектаклях и концертах, или же рецензентам, утверждающим, будто он утратил прежнюю форму?

«До того, как появилось телевидение, критики могли уничтожить любого, сказать что-нибудь плохое, и все, - продолжает Паваротти. - Теперь такого уже случиться не может. Все смотрят телевизор и сами могут решить, что хорошо, а что плохо. Критики уже больше не монополисты. Про них могут сказать: «Что там этот дурак пишет?»

В июле Паваротти совершит нечто вроде сентиментального путешествия, отправится в Уэльс, где впервые, в 1955 году пел в Британии, Отец его был тогда ведущим тенором, а Лючано в хоре. На этот раз Фернандо, отец, будет в хоре, а Лючано – солировать, поражая слушателей, как и многие уже десятилетия, невероятной красотой своего голоса.


Блистательная увертюра. / статья в сокращении/
Газета «Советская молодежь»
Май 1990 года?

В Большом театре СССР с огромным успехом прошел концерт выдающегося итальянского оперного певца, давно заслужившего славу первого тенора мира, Лючано Паваротти.
Уже в третий раз он приезжает в Советский Союз, на этот раз – с благотворительной миссией. Все средства от двух сольных концертов, которые певец дает в Большом театре и Дворце спорта в Лужниках, поступят в фонд помощи пострадавшим от землетрясения в Армении.
...
- Для певца, получившего голос от бога, благотворительность имеет особое значение, - говорит Паваротти. – Я полагаю, что это долг, который артист должен вернуть за ниспосланный ему свыше дар. Даже если никто от него этого не требует. Мне приходилось выступать не только перед публикой в дорогих туалетах, комфортно устроившейся в своих креслах, но и перед инвалидами, людьми, обделенными судьбой. В такие минуты я испытываю совершенно особое чувство. Поэтому, когда я узнал, что эти концерты будут посвящены пострадавшей Армении, я тут же нашел возможность приехать в Москву.

Надеюсь также, что мне еще не раз представится такая возможность. Вероятно, это случится уже в 1992 году.

Л. Долгачева.